За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

с Гелбрейтом (о котором я уже говорил, что Войнович его изучал) и другими выдающимися исследователями и публицистами. Но что касается оценки Войновича как общественно-политической фигуры, то я бы не стал акцентировать на этом внимание. Да, он действительно принимал активное участие в общественной жизни нашей страны. Но ведь сама общественная жизнь была настолько хилой и ограниченной, что вряд ли можно было что-то системообразующее сотворить. Для меня Владимир Николаевич прежде всего — великий писатель. Я не помню, кто из писателей придумал слово «авоська» и очень гордился этим. А сколько слов придумал Войнович! Слово «Перлигос» сейчас можно услышать на каждом шагу, а ведь это его слово, он его придумал. И таких находок в его произведениях очень много. А как он описал эту «великую» партию — КПГБ, Коммунистическая Партия Государственной Безопасности! Отец Звездоний — типичный ворюга, жулик, порождение своего времени, и не важно — заседает ли он в парткоме, или вещает с амвона. При этом в реальной жизни к верующим людям и православным священникам Владимир Николаевич относился вполне уважительно. Когда мы с ним однажды побывали вместе в Костроме, я его познакомил с настоятелем большого православного храма отцом Иоанном, который вместе с матушкой и младшими детьми (старший сын учится в институте и живет в общежитии) живет при храме. Наряду со своей основной работой священник много занимается с местными детишками: организовал спортивные секции, возит их в краеведческие и художественные музеи. Владимир Николаевич с большим интересом и очень доброжелательно общался с отцом Иоанном, расспрашивал его о текущих делах и заботах. Мы также съездили на Костромскую ГРЭС — третью по мощности тепловую электростанцию России. И там Владимир Николаевич с неподдельным интересом слушал главного инженера станции, рассказавшего о её работе. В целом же в ходе той поездки я лишний раз убедился, что Войнович — не просто писатель, но писатель-исследователь. Уверен: если наша страна когда-нибудь начнет жить цивилизованно, Войнович войдёт в учебники, потому что без него, как сказал бы Андрей Платонов, наш народ не полный.

Если наша страна когда-нибудь начнет жить цивилизованно, Войнович войдёт в учебники, потому что без него, как сказал бы Платонов, наш народ не полный.

При этом формального образования у Войновича не было, он был, что называется, самородком. Но не случайно же, что и некоторые великие советские физики XX века не имели полного систематического образования — вспомним, например, лауреата Нобелевской премии академика Зельдовича. Так же и Володя — очень многое постигал самостоятельно, за счет высокой восприимчивости к новому и огромной работоспособности, «схватывал» все буквально на лету. Я что-то начинал ему рассказывать — про инновации, нанотехнологии, он слушал очень внимательно, и я не раз потом убеждался, что суть вещей он усваивал точно и надолго. Только ему дашь какую-нибудь книжку — через день он ее уже прочёл и все главное усвоил. Он не только ухватывал общую идею, но и вникал в очень специальные детали. Это, конечно, уникальная особенность, свойственная ученому.

В отличие от Оруэлла, у Войновича жизнерадостная фантастика — с его-то нелегкой жизнью, с его пониманием всего того, что происходит у нас в стране, и куда это может привести.

…То, что он ушел, остается непостижимым. Мы с ним и с Ясиным[23] за несколько дней до печального события договорились встретиться у меня дома. У меня кот и собака, у Войновича — собака Нюша. Но мои звери и его Нюша воспринимали друг друга хорошо, поэтому он всегда с ней приезжал… Возраст был уже, конечно, немалый. Но Володя стариком не был: всегда бодрый, жизнерадостный, готовый сняться с места, ехать куда угодно, чтобы увидеть что-то интересное и встретиться с новыми людьми. При том, что у него проблемы со спиной были уже много лет, он был фантастически лёгок на подъем. Однажды, помню, в музейном комплексе Нового Иерусалима открылась интересная выставка. Мы с Ясиным решили её посетить, я позвонил Войновичу и говорю: «Володя, вы знаете, открылась такая-то выставка, мы с Ясиным собираемся туда поехать». Реакция мгновенная: «Я с вами». А однажды мы вместе с ним и с нашими женами быстренько собрались и на субботу-воскресенье полетели в Черногорию. И там за два дня успели не только погулять по живописным набережным Тивата, Будвы и Петроваца, но и съездить в горы. И как же уважительно к нему в Черногории относились! Чтили. Вся интеллигенция к нему шла, когда мы приезжали. При том, что сам он не очень стремился там с кем-то встречаться, но его, тем не менее, встречали и провожали, постоянно приглашали куда-то. В этих поездках я обратил внимание и на то, как быстро он читал. Летим, к примеру, в самолете. Купили перед полетом книжку в киоске. Летим и читаем. Я ещё только половину прочёл, а он уже — всю книжку. Пробую ехидно задавать вопросы — он в ответ с улыбкой воспроизводит содержание книги на сто процентов: фамилии, имена, события. Может, это писательское свойство?

Он, конечно, пользовался и своими записями. У него были и новые, систематизированные, и старые, которые он делал ещё в советское время, используя какие-то специальными слова, шифры, чтобы не могли прочесть посторонние «доброжелатели». Но я, к сожалению, после встреч с ним записей не делал, хотя и понимал отчетливо, что общаюсь с великим человеком и великим писателем.

Он всегда поражал меня свежестью и актуальностью того, что делает и говорит. И устными высказываниями, и тем, что писал. И своей удивительной доброжелательностью. А ведь жизнь у него тяжелая была… Но он сохранил такое доброжелательное отношение и такую улыбчивость до последних дней. Он всегда был очень трезво мыслящим человеком и одновременно — романтично мыслящим. Удивительное сочетание. Но оно было. Удивительный был человек. Общаться с ним было счастье.

Маленький Володя Войнович

Военнослужащий. Может быть, здесь зарождается Чонкин?

Уже «он может сметь свое суждение иметь»!

В канун вынужденной эмиграции. Войнович действительно человек «без гражданства», человек мира

С Борисом Мессерером и Беллой Ахмадулиной

С женой Ириной и дочерью Олей

С Бенедиктом Сарновым