class="a">[578].
Филарет, хотя и не позволял себе существенных отклонений от православия, тем не менее был близок к идеям универсального христианства, которые в 1812-м и последующих годах все больше овладевали умом Александра I и его окружения. Победу России над наполеоновской Францией и Александр I, и Филарет представляли как победу христианства над безбожием, и в этом отношении различия внутри самого христианства не были существенными. Однако Филарет, в отличие от Александра I, увлекающегося мистицизмом, пытался поставить знак равенства между универсальным христианством и православием. Точно так же поступал и Александр Стурдза, когда в своей статье о Священном союзе давал православную трактовку этого учреждения. Александр I, желая избежать различных толков, запретил публиковать эту статью[579].
Для ситуации 1813 года, когда боевые действия велись на территории Германии, идеи православия не очень подходили для антинаполеоновской пропаганды. В контексте общеевропейской войны они были слишком партикулярны. Мистицизм, хотя и разделенный на множество сект, подходил гораздо лучше, поскольку само дробление на секты и даже на незначительные мистические кружки или союзы, по два-три человека в каждом, было вторичным по отношению к главной идее прямого общения души с Богом. В книге «О Германии» мадам де Сталь писала:
Преобладающим у мистических христиан является мнение, что единственное подношение, которое может понравиться Богу, есть сила воли, дарованная Им человеку. Действительно, какой более бескорыстный дар можем мы принести Божеству? Культ, фимиам, песнопения почти всегда имеют целью достигнуть земного благополучия – так монархов окружает лесть этого мира, но смириться пред волей Бога, не хотеть ничего, кроме того, чего Он хочет, есть самый чистый религиозный акт, на который только способна душа человека[580].
Германский «дух секты» Сталь противопоставляет французскому духу партий:
Дух секты и дух партии отличаются во многих отношениях: дух партии представляет мнения в их наглядном виде для того, чтобы внушить их толпе. Дух секты, особенно в Германии, стремится к наиболее абстрактным вещам. Духу партии необходима точка зрения большинства, чтобы добиться успеха. Немцы же думают только о теории и, когда она скрывается в облаках, следуют туда за ней. Дух партии пробуждает в людях определенные страсти, объединяющие людей в массы. Немцы все классифицируют, силясь объяснить, различить и прокомментировать. Они обладают философской прямотой, способной единственно искать истину, но отнюдь не умением ее претворять в жизнь. Дух секты стремится только к тому, чтобы убеждать, дух партии хочет набирать сторонников. Дух секты борется за идеи, дух партии хочет власти над людьми. В духе партии царит дисциплина, в духе секты – анархия. Власти, какой бы она ни была, почти нечего бояться духа секты. Его легко удовлетворить, предоставив полную свободу мысли. Но дух партии не так легко удовлетворить. Он отнюдь не ограничивается интеллектуальными завоеваниями, в которых каждый индивидуум может создать свое владение, не смещая другого владельца[581].
Свечина внимательно читала книгу Сталь сразу же по ее выходе («Я нашла много прекрасных страниц и несколько поспешных суждений») и консультировалась при ее чтении со своими учителями немецкой литературы – С. С. Уваровым и А. И. Тургеневым, которые «не находят, что ее описание всегда точно во всех пунктах». Судя по письму к Роксандре Стурдза от 7 сентября 1814 года, ее особенно интересовал третий том, где речь шла о религии и мистицизме. В письме содержится просьба «прислать сочинение о магнетизме и его действиях». Правда, высказывается пожелание, чтобы сочинение было не очень объемным и давало точное представление о предмете: «Ничто меня не интересует сильнее того, что интересует вас, от альфы до омеги», – мотивирует она свою просьбу[582].
Самообразование Свечина понимала как антитезу ученичеству. Последнее предполагает наличие учителя и, следовательно, ограничивает возможности интеллектуального поиска или, во всяком случае, предполагает его некую предопределенность. Поэтому Свечина, подобно святому князю Владимиру, обсуждает религиозные вопросы с представителями различных конфессий, не торопясь при этом делать собственный вывод.
Мистицизм привлекал Свечину прежде всего интенсивностью религиозной жизни. Через письма Роксандры Стурдза она познакомилась с баронессой Крюденер, чья религиозная активность вызвала у нее ощущение собственной неполноценности:
Когда я думаю о столь наполненной жизни, как, например, жизнь госпожи Крюденер, моя жизнь мне представляется кошмаром, где деятельность парализована и где тебя душат, и при этом ты не в состоянии произвести движение. Столь ужасное пробуждение застало меня врасплох посреди этих ужасов[583].
Новые религиозные веяния, распространившиеся при дворе, где влияние Крюденер стремительно росло, заставили Свечину если не следовать им, то отнестись к ним с повышенным вниманием и осторожностью. На вопрос Роксандры Стурдза, что думает она по этому поводу, Свечина ответила уклончиво: «Мое мнение о немецких теософах находится в подвешенном состоянии»[584].
Мистицизм смущал Свечину своей устремленностью вверх и невниманием к земной, чувственной стороне религии. О Сен-Мартене она напишет:
Он возвышает ум, но мало трогает сердце. Его религиозный язык лишен древней простоты и восхитительной мудрости Евангелия[585].
Идея мистического союза душ также представляется ей односторонней. Она способна «облегчить мысль о смерти», но в то же время
разве небо не казалось бы небом, если бы мы не могли присоединить к этой возвышенной идее несколько чувствительных мыслей? Что было бы с личностью, без которой идея бессмертия, как говорится, только напрасный дар, если бы с ней не соединялась память, если бы Я перестало существовать? А если Я существует, то какая религия и какое блаженство в состоянии заставить его утратить идентичность?
Физический мир разобщает людей и препятствует их взаимопониманию. Свечина исходит из мысли, что «каждое отдельно взятое существо представляет собой целую вселенную». И единственный путь его познания проходит через самопознание:
Только внутри собственного сердца я научилась узнавать сердца других, и только знание самой себя дает мне ключ к неисчислимым загадкам, которые называются людьми. Я часто рукоплескала мысли о том, что каждый отдельный человек представляет собой целую вселенную[586].
При этом понимание других для нее было не побочным результатом самопознания, но, наоборот, самопознание становилось средством для понимания других: «Я не отдаю предпочтение другим перед собой, но другие – это единственные, кого я люблю»[587]. Здесь Свечина подходит к вопросу о церкви, дающей человеку осязаемое ощущение религии, надежду на связь между здешним и потусторонним мирами. Ситуация представляется ей следующим образом. Существует единая церковь, берущая свое начало в Иисусе Христе, а внутри ее возникают различные ассоциации, порожденные людскими заблуждениями:
Лучше всего следовать религии во всей ее простоте и не делать из нее науку, наиболее искусные последователи которой не всегда наилучшие христиане. Когда
