Мигель Бонфуа
Сон ягуара
2026
Le rêve du jaguar
Miguel Bonnefoy
Перевела с французского Нина Хотинская
Дизайн обложки, шрифт Марии Кошелевой
Издано при поддержке Программы содействия издательскому делу Французского института
Cet ouvrage a bénéficié du soutien du Programme d’aide à la publication de l’institut français
© Editions Payot & Rivages, Paris, 2024
Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates
© Хотинская Н. О., перевод на русский язык, 2026
.
ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2026
* * *
Мигель Бонфуа, наполовину француз, наполовину венесуэлец, впитал наследие своих корней с обеих сторон. В романе «Сон ягуара» он соединил магический реализм с традиционным французским семейным романом, и могу заверить читателя, коктейль получился отменный.
Нина Хотинская, переводчик
PRIX FEMINA (2024)
GRAND PRIX DU ROMAN DE L’ACADÉMIE FRANÇAISE (2024)
* * *
A la madre,
Y sonorant las campanas[1].
A Nene,
Al fin bailas[2].
На севере есть разум, он изучает дождь,
Толкует молнии.
На юге есть танец, он порождает дождь,
Созидает молнии.
Уильям Оспина[3]
Антонио
На третий день своей жизни Антонио Борхас Ромеро был оставлен на ступеньках церкви на улице, которая сегодня носит его имя. Никто не может точно сказать, какого числа его нашли, известно только, что каждое утро, всегда на одном и том же месте, на паперти сидела нищенка, поставив перед собой выдолбленную тыкву, и протягивала тощую руку к прохожим. Увидев младенца, она оттолкнула его с брезгливостью. Но ее внимание внезапно привлекла спрятанная между складками пеленки маленькая блестящая коробочка, оставленная кем-то как драгоценный дар. Жестяной серебристый прямоугольник был украшен тонким узором. Это оказалась машинка для скручивания сигарет. Нищенка стащила ее и сунула в карман платья, после чего потеряла к ребенку всякий интерес. С утра она, однако, заметила, что его робкий писк и нерешительный плач умиляют верующих и они, думая, что младенец с ней, щедро наполняют ее тыкву звонкими медяками. Вечером нищенка отнесла дитя на скотный двор, приложила его ротик к соску черной козы, чье вымя было обсижено мухами, и, стоя на коленях под ее брюхом, накормила густым теплым молоком. Назавтра она завернула его в кухонное полотенце и привязала к своему бедру. А через неделю уже говорила всем, что это ее ребенок.
Этой женщине, которую все называли Немая Тереса, потому что она страдала нарушениями речи, было около сорока, хотя она и сама не могла бы сказать точно, сколько ей лет. В ее лице проглядывало что-то индейское, а левая его сторона была частично парализована — так дорого обошелся ей давний приступ ревности. От нее осталась лишь ноздреватая кожа на костях, руки были покрыты никогда не заживавшими ранами, прямые волосы грязно-белого цвета обрамляли лицо, точно уши бассета. Она лишилась ногтя большого пальца на левой руке, когда ее укусил притаившийся в ящике комода скорпион, не насмерть, но на подушечке образовалось утолщение, нарост мертвой плоти, и эту бородавку ребенок сосал в первые недели своей жизни перед сном.
Она назвала его Антонио, потому что покровителем церкви, где она его нашла, был святой Антоний. Она вскормила его своим гневом, своей безмолвной болью. Первые годы он прожил постыдной полуголодной жизнью, в грязи и нищете. Немая Тереса убедила себя, что если он выживет в этих условиях, то никто и ничто, кроме него самого, не сможет его убить. В год от роду он едва умел ходить, а уже побирался. В два года научился языку жестов — еще до испанского. В три года он был так похож на нее, что она уже не знала, вправду ли нашла ребенка на ступеньках церкви или же родила его на заднем дворе грязной лачуги, в хлеву на соломе, между серым ослом и ягненком. Она одевала Антонио в засаленное тряпье и, чтобы растрогать прохожих, прижимала к себе с фальшивой нежностью, пропитывая едким потом, который от жары становился желтым и густым, как желатин. Она кормила его сделанным своими руками козьим сыром, спала с ним под кровом из пожелтевших газет в кое-как сколоченной лачуге, и, наверное, никогда ни одна женщина не растила так самоотверженно ребенка, которого не любила.
Для Антонио, однако, эта женщина, лживая и скупая, злоязыкая и нечистая на руку, была лучшей матерью, какую он только мог пожелать. Он принимал за нежность ее грубое с ним обращение и эту отравленную любовь, которой бедность связала их. Так он и рос с ней в Ла-Рите, на берегах озера Маракайбо, в таком опасном уголке мира, что его называли Пела-эль-Охо, «Открой Глаз».
В шесть лет Антонио уже не верил в чудеса, продавал гагаты на счастье и умел гадать на картах, потому что Немая Тереса дала ему гарантию, что это единственная наука, которая может убедить людей, не являясь при этом, что к лучшему, правдой. В восемь она научила его распознавать лживых агуадорес, водоносов, которые продавали грязную воду из озера, выдавая ее за чистую дождевую. А также лавочников, которые разлаживали свои весы, откручивая гайки, рабочих, перепродававших винты, предназначенные для обшивки на стройках, и дрессировщиков бойцовых петухов, которые перед боем прятали лезвие бритвы между шпорой и когтем. Она подготовила его к тяжелой жизни, полной предосторожностей и нужд, открытых битв и тайных опасений, до такой степени, что, если священник на мессе вдруг объявлял о плачущем святом, Антонио первым поднимал глаза к потолку, чтобы посмотреть, где протечка.
Пела-эль-Охо был тогда чем-то вроде большого болота, придавленного жарой, с теснящимися на сырых берегах домиками на сваях, двери которых никогда не закрывались. Жилища строили прямо над этой мутной водой, с кухнями под открытым небом, старыми почерневшими плитами и плавучими мусорными баками, которые город оттеснил на окраины. Здесь месили хлеб, здесь спекулировали топливом. Дети жили голыми в этих свайных домишках, сновали по много раз подлатанному скелету из тысячи стволов, который смотрелся в озеро, как дворцы Венеции, поэтому когда-то венецианские мореплаватели, прибывшие с запахами велени и восковых печатей, будто бы узнавали здесь маленькую Венецию, венециолу — Венесуэлу.
Неподвижность этих пейзажей, однако, больше не навевала мечты о древних городах Карибских островов, Таманако и Мары, где женщины одеты в расшитые золотом накидки и хлопковые платья, торсы юношей покрыты тонким серебристым порошком, а новорожденные закутаны в меха ягуара. Не вставал больше перед мысленным взором один народ до многих народов: мужчины в орлиных перьях, дети, разговаривавшие с мертвецами, и женщины, превращавшиеся в саламандр.
На сегодняшний день это был просто поселок без налета поэзии: раскаленные пальмовые кровли, подростки, обутые в сандалии, вырезанные из шин от пикапов. Лачуги делали из старых капотов от грузовиков «Индиана Траке», оконные ручки — из консервных банок, стулья оклеивали фольгой. А поскольку дожди шли сильные и надо было защищать пальмовые кровли, в ходу были старые щиты рекламы «Шевроле», украденные ночью с обочин автострад, и на всех крышах бидонвилей, где ночевали люди без водительских прав, можно было прочесть: «Нет счастья без „Шевроле“».
