остроумные замечания, я с трудом могла поверить, что только сегодня утром парламент составил Акт о лишении прав и состояния против королевы. Неудивительно, что сплетники сразу занялись делом – многие полагали, что король недолго останется холостым, хотя бы из желания иметь больше сыновей. Леди Уайетт вскоре была сброшена со счетов: король ни в коем случае не женился бы на даме, столь печально известной своими похождениями, однако многие, кто робко, кто с надеждой, поглядывали на меня.
Да, король искал моего общества в те трудные недели, но вот о чем не знали любопытные придворные, так это о его слезах, пролитых на моем плече, когда мы оставались вдвоем. Король плакал из-за обрушившегося на него несчастья. Возможно, я была единственным человеком, за исключением его шута и наперсника Уилла Сомерса, знавшим, что Генрих теперь страшился перспективы брака. Он был слишком глубоко оскорблен. Стоит ли удивляться, что парламент издал особый акт, объявив изменой сокрытие женщиной своего прошлого в случае, если король изъявляет желание взять ее в жены.
Что ж, у меня прошлого не имелось, но на этот раз я не ждала предложения. Два раза обжегшись, третьего я остерегалась. И все же теперь я думаю, что если бы правильно разыграла свои карты, то могла бы заполучить его. Именно ко мне он обратился в своем горе, ко мне выказал величайшую милость. Он обещал подыскать мне мужа, но не сделал этого. Так, может, припасал меня для себя? Этого я никогда не узнаю. Вероятно, он страшился женитьбы на очередной молодой фрейлине.
Во время одного из таких надрывающих сердце вечеров я, осмелев от доброты и открытости Генриха, решилась заговорить с ним об Артуре.
– Правда, ваша милость, что вы хотите освободить его? Он такой хороший человек, мухи не обидит, тем более не способен совершить измену.
– Несмотря на все проведенные Советом розыски, никаких доказательств, подтверждающих обвинение, не найдено, – задумчиво кивнул Генрих. – Нам нужна полная уверенность, Анна. Но вы правы, лорд Лайл безобиден, и да, я верю, что он предан мне. Я прощу его и освобожу, вашу мать и сестру тоже.
Испытав невероятное облегчение, вместо того чтобы пасть в благодарности на колени, как мне следовало сделать, я обхватила Генриха руками за шею и поцеловала.
– Благодарю вас, сир! Благодарю!
Король оторопел, потом поцеловал меня в щеку и похлопал по руке. Это был его последний поцелуй.
В марте того же года Артура освободили. Я вместе со своей горничной отправилась в Тауэр встречать его при выходе. Планировала отвести его на праздничный обед в «Лебедь» на Грейс-Инн-лейн, где ели члены городских гильдий. Я ждала долго-долго под звон отбивавшего часы колокола церкви Всех Святых. Потом осмелилась подойти к гейтхаусу и заговорила со стражниками. Где милорд Лайл? Его должны выпустить сегодня, я уверена. Заглянув в свои бумаги, они подтвердили, что так оно и есть. Тогда один из них побежал узнать, в чем дело.
Обратно он вернулся с мрачным лицом и сказал срывающимся голосом:
– Мистрис, у меня плохие новости. Боюсь, лорд Лайл совсем потерял силы от радости, узнав, что его простили. Он лежит в своей комнате и не может подняться из-за боли в груди.
Я ужасно расстроилась, и стражники пустили меня внутрь повидаться с отчимом. Два дня я ухаживала за ним, после чего он, испытав жестокий приступ боли, умер. Гроб с его телом я проводила до могилы в церкви Святого Петра в Оковах в Тауэре.
Дальше случилась новая беда: как сообщила мне в письме Мэри, мать, получив свободу, воспряла духом и очень радовалась, что Артура тоже выпустят. Она рассчитывала на скорое воссоединение с супругом, однако известие о его смерти снова погрузило ее в ступор, и после этого бедняжка едва ли понимала, где находится и кто мы такие. «На это невозможно смотреть без слез, – писала Мэри, – разве о таком возвращении домой мечтала мать?» Мэри отвезла ее в Техиди, надеясь, что тамошний бодрящий воздух пойдет ей на пользу и о ней позаботятся. С тех пор мать там и оставалась.
АГНЕС
1522 год
Агнес понимала, ее единственная надежда – не признавать себя виновной. Она верила, что уличающих доказательств нет. Ее даже рядом не было, когда совершалось убийство, а если другие обвиняемые решат свидетельствовать против нее и заявят, она-де подстрекала их к убийству, нужно все отрицать. Слово леди против слова обычных грабителей.
Но когда ее привели в Вестминстер-холл, она с удивлением услышала, что Мэтью и Ингес тоже отрицают свою вину. Значит, они наверняка не выдали ее. Должно быть, обвинил ее Уолтер. Однако суд, похоже, имел уличающие показания, данные кем-то, кто, видимо, отлично представлял себе, что именно произошло. Иначе откуда им знать? Неужели просто догадались? Или кто-то стал свидетелем убийства? Все это тревожило Агнес, но одно оставалось для нее определенным: никто не мог доподлинно знать о ее роли в этом деле.
– Уильям Мэтью и Уильям Ингес, суд признает вас виновными в убийстве, – заявил председатель в конце дня. – Агнес Хангерфорд, мы не признаем вас виновной в малой измене, но считаем виновной в подстрекательстве к убийству и содействии ему. В соответствии с этим вы все трое приговорены к повешению.
Призрачные языки пламени померкли. Ее не сожгут. Какое облегчение. Но ей все равно предстоит умереть, и повешение – нелегкая смерть, она сама видела такую казнь пару раз. Агнес задрожала. На этот раз не оттого, что могло произойти с ней, но оттого, что непременно произойдет, если ей не удастся вымолить пощаду.
Судья определил, что, так как Агнес теперь осужденная на смерть преступница, вся ее собственность переходит к короне. Тут она заметила среди зрителей Уолтера, самодовольно глядевшего на нее с видом триумфатора, и с предельной ясностью поняла, что благодарить за незавидное положение, в котором оказалась, нужно его. Теперь-то он наконец наложит руки на отцовское добро. Жестокая месть свершилась.
АННА
1542–1554 годы
Я осталась при дворе, где пользовалась особым расположением короля и имела много друзей. В 1543 году мне исполнилось двадцать два, и меня вновь назначили фрейлиной, на этот раз к шестой жене Генриха, Екатерине Парр. Я служила этой милостивой леди более трех лет и за это время сблизилась с леди Марией; мы часто вместе играли в карты, музицировали на вёрджинеле и лютне. Помню, однажды я подарила ей на Новый год вышитые перчатки.
Даже сейчас мне тяжело вспоминать, как поразила меня смерть
