короля в 1547 году. Он был путеводной звездой моей жизни, и, когда его не стало, мир опустел, я будто оказалась одна в бушующем море. Мне выдали пособие на траурную одежду, и я блуждала по двору, как привидение, чувствуя себя здесь лишней.
Королева Екатерина уехала в Челси. Кэт по-прежнему служила у Анны Клевской и осталась при ней даже после того, как позднее в том же году вышла замуж. Я присутствовала на ее свадьбе в церкви Хивера и очень радовалась, видя свою сестру счастливой невестой. Следующей осенью я стала крестной матерью ее сына Генри.
За службу королеве Екатерине я получила солидную выплату. Эти деньги позволили мне жить в относительном комфорте и снять дом в Лондоне, когда стало ясно, что при новом короле, сыне Генриха Эдуарде, места для меня нет. Несколько раз на протяжении шести лет его правления я навещала мать в Техиди и с грустью видела, что она так и не пришла в себя. Меня едва узнавала, целыми днями сидела в кресле у очага, бормотала что-то бессвязное и заламывала руки. Дорога в Техиди была слишком долгой, чтобы одолевать ее ради такой сомнительной награды, и в конце концов я стала ездить туда раз в год для успокоения совести. Она была хорошей матерью, и я чувствовала себя обязанной делать для нее хотя бы это.
Леди Мария не забыла меня: став королевой в 1553 году, пригласила на должность одной из своих камеристок на коронации, эта неожиданная честь меня очень тронула. На следующий день Мария посвятила в рыцари мужа Кэт и сделала меня леди своих личных покоев, а это означало, что я должна постоянно находиться при дворе.
Мне королева Мария представляется решительной и добросердечной женщиной. Я знаю, что ее критиковали за излишнюю строгость в религии и восстановление законов, направленных на борьбу с ересями, но ко мне она была всегда исключительно добра. Именно Мария выбрала для меня мужа. В зрелом возрасте тридцати трех лет я наконец стояла у дверей церкви и обменивалась обетами с сэром Уолтером Хангерфордом.
Конечно, я знала о судьбе его отца, казненного тринадцать лет назад. Люди тогда ни о чем другом не говорили. Мой Уолтер, теперешний лорд Хангерфорд, пережил этот скандал и позор. Он без устали боролся за возвращение семейных владений, пока наконец королева Мария не отменила Акт о лишении прав и состояния, изданный против его отца, и не восстановила моего супруга в правах по крови.
От Уолтера я и узнала полную версию истории о преступлениях его отца. Этот злой человек запер свою жену, мачеху моего мужа, в башне Дамы замка Фарли-Хангерфорд и пытался уморить ее голодом. Если бы не священник, тайком доставлявший ей пищу при содействии местных крестьян, ему, вероятно, удалось бы это.
– Она думала, он пытается ее отравить, – сказал Уолтер. – А я ничего не мог сделать, потому что боялся его.
– Но почему он был с ней так жесток? – спросила я.
Я тогда была первый раз беременна, и мы лежали в постели с задвинутыми шторами, держась за руки, как делали в первые месяцы совместной жизни.
– Ее отца обезглавили за мятеж против Генриха, – ответил Уолтер. – Мой отец хотел показать, как он презирает своих родственников по браку. Мачеха тайно отправила письмо Томасу Кромвелю с мольбой о помощи в получении развода. И я вполне уверен, что именно она обвинила отца в содомии.
Одного этого хватило бы, чтобы лорд Хангерфорд оказался на плахе.
– Кромвель ей не ответил, – рассказывал Уолтер. – Может быть, он защищал отца. Они были друзьями, как вы знаете, а не только коллегами. Именно связь моего отца с Кромвелем привела его к падению. Когда Кромвеля арестовали, всплыло письмо моей мачехи, так я думаю, и было проведено расследование. Выяснилось, что мой отец принял к себе на службу священника, который публично называл короля Генриха еретиком. Он также держал в доме какого-то сомнительного доктора, при виде которого меня бросало в дрожь. Отец попросил его составить гороскоп короля, чтобы узнать, когда тот умрет. Затем появились свидетельства противоестественных половых сношений и отвратительных грехов. Его обвинили в мужеложстве с несколькими слугами и в конце концов осудили за измену, колдовство и содомию. Моя мачеха снова вышла замуж и жива до сих пор.
Уолтер замолчал. Это было для него ужасное время, и после той ночи мы больше о нем не вспоминали. Но прежде чем мы заснули, муж еще кое в чем мне признался.
– Думаю, характер моего отца сформировался в юности. Его мачеху обвинили в убийстве первого мужа здесь, в этом замке, и его отец тоже, вероятно, был к этому причастен. Я мало знаю, отец ничего мне не рассказывал. В детстве я слышал, как слуги сплетничали, что, мол, в кухонном очаге сожгли тело. Они говорили, это был первый муж моей сводной бабки, которого она убила, чтобы выйти замуж за моего деда.
– Что с ней стало? – спросила я.
– Ее повесили, – ответил Уолтер, и я сразу вспомнила призрака у дверей церкви.
АГНЕС
1523 год
Холодным февральским днем Агнес шла по улицам, запруженным озлобленными горожанами, алкавшими ее крови, из Тауэра в Холборн. Позади нее, то и дело спотыкаясь, топал Уильям Мэтью, по бокам шагали стражники. Уильяма Ингеса с ними не было; для спасения собственной шеи он сослался на принадлежность к духовному сословию, хотя Агнес верилось с трудом, что он когда-либо имел священный сан.
В Холборне их ждала повозка; они забрались в нее и сели на два грубо сколоченных гроба. Невозможно было измыслить более откровенных напоминаний о неминуемой судьбе ездоков, но сесть было больше не на что. Горничная Агнес – девушка, которая верно служила своей госпоже долгие месяцы заключения в Тауэре, была рядом. Ее присутствие придавало Агнес хоть какое-то подобие достоинства, но немногие узнали бы горделивую леди Хангерфорд в жалком и грязном создании, сидевшем в телеге.
Апелляция к королю результата не дала. Теперь не осталось надежды ни на какую земную помощь. Агнес пыталась молиться, но слова не шли с языка, потому что ужас поглотил ее целиком. Каждый шаг лошади, каждый оборот колеса приближали ее к виселице. Жизнь измерялась минутами.
Вскоре показался Тайберн, взгляд Агнес застыл на виселицах и столпившихся вокруг людях, которые ждали зрелища ее смерти. Повозка остановилась, к ней подскочил палач и накинул на шею Агнес петлю, а потом перешел к Уильяму. Агнес дрожала так, что думала, умрет со страху еще до того, как ее
