меньше, но это почти не влияет на мою продуктивность; день куда-то пропадает.
Вечером того же дня, готовясь ко сну, чувствую: по лицу разливается тепло. Сначала пугаюсь – неужто лихорадит? Но потом опустошаю свое “я”, капитулирую, против своего обыкновения. И полное ощущение, комнату заполняет диалог – непрошеный, все проясняющий.
– Что есть Бог?
– Присутствие перед лицом страдания.
Вспоминается моя сестра. Те, кто верует.
Полнолуние совпало с частичным лунным затмением. Темный, угрюмый синяк мало-помалу захватывает часть светлой сферы. На миг все замирает, словно события разворачиваются на странице комикса. Стоп-кадр плодит стоп-кадры, целыми страницами. “БЛЯМС!!!” “Познай себя!” “Уверуй!” Неоспоримое доказательство кроется в незримом, помечает сердца знаком закоренелой надежды.
Святая Бернадетта принесла в жертву все перспективы обрести спутника жизни, родить детей. Голыми руками выкопала яму, из которой брызнул целительный родник, но ей было отказано в возможности вкусить его воды. Умерла молодой, и при жизни ее усилия вознаграждались только явлениями Пресвятой Девы и обещанием счастья на том свете. Жанну д’Арк повели на костер; святые не вмешались, когда ее охватило пламя, не вмешался и Иисус, когда она громко звала его по имени. Ей был ниспослан более ценный дар, чем спасение в земном мире, – истина ее Голосов. Иоанн Апокалиптик, автор Откровения, непостижимый святой покровитель всех откровений, трудился в пещере на Патмосе, кропотливо записывал пророчества под диктовку. Источник видений укрепил его силы, и весть, заповеданная Богом, ворвалась в его сознание: хлынула с семи сторон, соединилась в единую картину, словно крохотные огоньки на автомате “Пинбол” с бесконечным сеансом игры.
Рассмотрим труд провидца, чьи предвидения материальны. Внезапное озарение математика – неоспоримое уравнение, которое, однако, все равно придется доказать, – дает толчок утомительному процессу формулирования отвлеченных понятий. Художник выхватывает какой-нибудь аспект метаморфозы, и это остановленное мгновение становится произведением искусства. “Тайная вечеря” Леонардо да Винчи, “История Животворящего Креста” Пьеро делла Франчески, “Синие шесты” Джексона Поллока. Мы проникаем в душу процесса, всматриваясь в видение, которое выразил художник, а затем покоряясь этому видению.
Разыскиваю на своих стеллажах особенный каталог, сувенир из недавней поездки в Неаполь, из капеллы Сан-Северо. В нем есть несколько фотографий шедевра Джузеппе Санмартино “Христос под плащаницей” в разных ракурсах. Мраморный Христос лежит, объятый смертным сном, его лицо и тело покрывает плащаница – такая прозрачная, что смотреть больно, выставляющая напоказ его мучения. У его ног – кандалы, гвозди и клещи, искусно изготовленные орудия его пыток. Изучая на снимках эту поразительную скульптуру, запросто переношусь обратно в Неаполь, заново переживаю тот необычайный час в капелле. Стоя над подобием Мессии, я почуяла в чертах его лица, под глянцевой патиной веков, какое-то непреходящее беспокойство; ощупала, нарушив музейные правила, его рану и несколько складок плащаницы. Ощутила вибрацию неслышного, но несказанно прекрасного стона, и он перенес меня сквозь время в предысторию творения скульптора. Я следовала за скульптором, как тень, пока он искал идеального натурщика. “Вот он”, – решает скульптор, ходит за ним по пятам, подмечая все привычки, мимику и жесты, игру света на шее, мускулах рук и ног. Невероятный непоседа – придя, куда шел, тут же собирается уйти. И все же именно с него скульптор решает лепить мертвого Христа. Предлагает работу, но объясняет, что придется пойти против своей натуры – много часов подряд лежать совершенно неподвижно. Взамен он получит золотой дукат и обещание бессмертия.
Вынужденный изображать смерть, натурщик мысленно ерзает, нервничает, исследует свою душу, куда сроду не заглядывал, а затем, осмелев, каждой клеткой своего организма проникает в сознание Христа. Все это я наблюдала и проворно записала, детально излагая нечестивые метаморфозы, и только когда натурщик слился с извивающимися волокнами разума Мессии, перестала записывать. Почувствовала на себе взгляды изумленных зевак, поневоле захлопнула блокнот, вернулась из прошлого в свое настоящее. Все окружающие толковали о чуде плащаницы; а уж как реагировали зрители в середине XVIII века, само собой понятно. Озадаченные безукоризненной реалистичностью, люди поголовно верили, что заказчик скульптуры, знаменитый алхимик Раймондо ди Сангро, изготовил материал наподобие кисеи, набросил на лицо и тело Христа, а затем алхимическими ухищрениями обратил в мрамор. Двести лет с гаком эти домыслы считались фактом. В любом случае никто не мог усомниться, что это сделал боговдохновенный и блестяще владеющий своим ремеслом скульптор. Великий художник – заодно алхимик, он жаждет трансфигурировать красоту и уродливость всего сущего.
Золотая цепь солидарности протянута сквозь время. Облака, заплетенные в косы, лежат штабелями в небе. Это поле Божьего сознания – текучее силовое поле, а здесь к нему подключаются, толкуют о нем. Алхимия бытия так же сложна, как цветок с золотой головкой, которая наполнена семенами, как пальцы, вдавленные в живот вора, как толпа детей-отступников, рассекающих себе голени маленькими церемониальными ножами. Теперь я призадумываюсь: а если бы тогда, в капелле, я продолжала записывать, полностью вытеснив себя из текста? Может быть, проникла бы в сознание юноши, когда он проник в сознание Христа? С тех пор пытаюсь прорваться сквозь этот барьер, но все напрасно. Продвинуться дальше не могу. Возможно, тот миг, подброшенный мне судьбой, я прожила лишь вполсилы, созерцая внутреннее, окидывая незрячим глазом внешнее, нося в себе Вселенную, которая мчится вскачь. В мгновенном озарении мне была подарена целая история: юноша, скульптор, и алхимик в одноактной пьесе, затянувшейся на целую вечность.
Этот процесс, иногда похожий на паралич, изолирует человека в непроницаемом коконе. По-настоящему разбудить меня, разрушить чары, действующие от нескольких секунд до нескольких часов, мог только зов ребенка, дергающего меня за рукав. Эти промежутки, когда я как бы отлучаюсь куда-то, будят давние воспоминания об изумленной, растерянной школьнице, разглядывающей свои туфли. Раздосадованная учительница, рассерженная мать, встревоженный брат или сестра. Спрашивают: “Где ты была?” “Да так, нигде, – отвечаю, – всего лишь в огромной стране, где на каждом шагу – живописные валуны, ожившие статуи, безусловно американские пустыни и болота, снег, падающий на морские волны”. У меня был свой корабль с косыми парусами, как у “Сантьяго”, самого маленького и самого юркого судна во флотилии Магеллана. Я брала с собой брата и сестру, и они не колебались, не задавали вопросов, ни на миг не разуверились. Вот что всю жизнь придавало и придает нам силы. Иногда звучит музыка, нестройная мелодия, песня, воспроизводящая ноты тайного языка ребенка. Где я была? В царстве невинности, общаясь без слов с королем черепах, своей зубной щеткой-телепаткой, с неумолчно шепчущими деревьями, которые принято называть “сорными”.
2
Высокие кресты телеграфных линий, проложенных в прошлом веке, тянутся по равнинам, миля за
