очевидности к менее прозрачным, но более фундаментальным формам. Этот квазитрансцендентальный путь всегда дается как «разоблачение»; именно в ходе этого «разоблачения» гуманитарные науки только и могут достичь обобщения или утончения – вплоть до возможности помыслить индивидуальные явления [428].
Rien ne va plus[429].
Бесконечная просветительская интеллектуальная миссия, а также конкретное направление мышления, которое Адорно, как критический теоретик, не мог бы сформулировать точнее – и не хотел бы этого делать.
«Археология гуманитарных наук» Фуко вырвала последние гнилые зубы даже у самопровозглашенных специалистов по диагностике распада, вроде тех, кто работал в отделе «Критической теории». В конечном счете, согласно его истории радикальных эпистемических разрывов, больше не оставалось возможности рассказывать историю (даже историю так называемой современности, и уж тем более историю «Запада») как непрерывное движение взлетов и падений. И совершенно неважно, что можно было бы постулировать или вообразить как исток такого повествования или его освобождающую цель.
Единственное, что можно было снова и снова подтверждать в ретроспективе развития собственной культуры, – это фундаментальные разрывы и, следовательно, крушение соответствующих ведущих эпистем в конкретных областях. И эти революции в лучшем случае объявлялись задним числом. Согласно архивам, эти революции происходили скорее как события, чем как нечто, что «мы» каким-либо образом самоопределяли, к чему стремились или что могли бы осуществить. Так что и эта игра в интерпретации, какой бы излюбленной она ни была у философов на протяжении веков, таким образом, тоже закончилась. По крайней мере, как теоретически обоснованная.
Ответ на вопрос[430].
После целого года полного молчания Фуко перед французской общественностью парижский журнал Esprit, выходивший раз в два месяца, в конце октября 1967 года прислал ему анкету. Она состояла из вопросов, на которые читатели, к сожалению, не смогли найти ответа после прочтения его книги «Слова и вещи». Фуко согласился ответить лишь на один из них, поскольку, по его словам, в нем «сформулирован вопрос, от которого сегодня не может уклониться ни одна теоретическая работа» [431]. В оригинале вопрос звучал так:
Мышление, которое вводит в интеллектуальную историю системное принуждение и прерывистость, не устраняет все основания прогрессивного политического вмешательства. Не приводит ли это к следующей дилемме:
– либо принять систему,
– либо апеллировать к дикому событию, к давлению от внешнего насилия, которое само по себе способно поколебать систему? [432]
Точный вопрос, заслуживающий признания. И практически тот же самый вопрос, из-за которого Фуко слинял в свое птичье гнездо на скалах в Сиди-Бу-Саиде.
С другой стороны – Фуко всё еще оставался Фуко, – он не мог ответить на этот вопрос именно в той форме, в которой он ему был представлен. Именно поэтому он посвящает всю первую половину своего 28-страничного (!) ответа журналу предварительному прояснению этого вопроса. То есть подробному объяснению читателям Ésprit, что, исходя из его позиции, в этом вопросе следовало бы говорить не о «системном принуждении», а, точнее, о системных принуждениях (во множественном числе!). И поэтому ответ на этот вопрос не мог заключаться ни в безропотном принятии единственного и единообразного способа системного принуждения, ни в ожидании какого-то «дикого события». Скорее, необходимо было прежде всего признать, что и наше собственное общественное настоящее, и обусловливающие его принуждения одновременно определяются целым рядом совершенно различных систем, взаимосвязанных или несовместимых, открытых или слепых друг к другу в зависимости от ситуации. Согласно археологии знания Фуко, не существовало ни «системы», ни «системного принуждения», а следовательно, не было и никакого «системного вопроса». И в наше время его никогда не было. Ни в ретроспективе системных революций в конкретной научной области, ни в ретроспективе революций политических.
Даже в рамках одной науки, такой как современная экономика, не было сформировано методологически или теоретически единообразного поля исследований. Опять же, ни в исторической ретроспективе ее развития, ни в часто явно взаимоисключающих исследовательских подходах в ее собственной области в настоящем. В оригинале:
Вы используете слово система в единственном числе. Но я плюралист <…> Возможно, существуют дискурсы, способные постоянно переопределять свою индивидуальность <…> но ни в одном из приведённых случаев [конкретная психиатрия, медицина, грамматика, биология, экономика, социология[433]] дискурс не может реконструировать всю полноту своей истории в единстве своей формальной архитектуры [434].
Фуко спросил, Фуко ответил.
Поскольку «системы» (кроме нескольких возможных исключений, таких как математика) не существовало или не существовало с 1650 года, не могло быть и речи о единой унифицированной руководящей логике, лежащей в основе системы. Вместо этого необходимо было провести четко локализованные и ограниченные во времени исследования различных «исторических априори» (как их теперь называл Фуко) в той самой области, в которой предполагалось продвигаться и действовать с ясным представлением.
Фуко также предлагает это читателям Ésprit в качестве предварительного разъяснения своего ответа.
Только теперь он проявляет готовность ответить на сам вопрос. И поскольку, имея дело с парижской журнальной журналистикой, автор должен был понять, к чему это может привести, если не взять под свой контроль поставленный вопрос, Фуко просто переформулирует этот вопрос, на который теперь намерен ответить, на хорошем теоретическом французском языке. Теперь он звучит так:
Связана ли прогрессивная политика (в ее теоретическом отражении) с темами смысла, происхождения, конституирования субъектов, короче говоря, со всей тематикой, которая гарантирует истории неисчерпаемое присутствие Логоса, суверенитет чистого субъекта и фундаментальную телеологию изначального предназначения? [435]
Фуко ответил на свой вопрос следующим образом: это ни в коем случае не так! При этом, с его точки зрения, чрезвычайно важно и даже потенциально спасительно – понять, почему это было сказано и обязательно должно было прозвучать именно так.
Ибо кто, находясь под чарами «суверенитета чистого субъекта», рассказывал истории о том, как некоторые блестящие личности, в силу своего блестящего ума, совершенно самостоятельно, как бы из ничего, создавали, обновляли и революционизировали целые науки, тот недостаточно проницательно мыслил, описывал и понимал историю этой науки. Поэтому ее описывали в чрезмерно буржуазно-идеологическом ключе, зациклившись на личности. Ведь он (или она) проигнорировали тот факт, что даже эти субъекты, да, именно они, кто в вышеупомянутом результате обновляет поле, сами были всего лишь, как теперь называет их Фуко, «говорящими субъектами» [436]. Иными словами, они были существами из плоти и крови, наделенными даром задавать вопросы, критически изучающими те самые языки, традиции и методы, с которыми они сталкивались в своей области и в свой период времени. Более того, их можно было постичь и понять как часть целостного дискурса и экзистенциальной тектоники, которую в конечном счете никогда не удастся полностью постичь. Это привело их как личностей к условиям
![Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев](/uploads/posts/books/434415/434415.jpg)
