есть быть само? Оно не может быть, чтобы не стать самим, но нельзя ли предположить, что акт освобождения от своего и есть только акт освобождения, что что никогда не останется, потому
что никогда и не станет чистое
что? Тогда я могу освободиться от своего, в пределе или на самом деле, но мое останется только моим, так как как только какое-либо что станет чистым что, найдется другое что, еще не вполне чистое, когда же оно станет чистым, найдется третье и т. д. Таким образом, этот акт понимается нами, хотя и не есть, как процесс. Наконец и в самом акте я могу найти неполное освобождение от своего, так что никогда всё мое не станет не-моим. Можно ли это опровергнуть? Кажется, нет. Тогда первая часть: «пусть будет не по моей воле» — осуществляется, а вторая — «а по Твоей» — нет. Тогда требуется специальное опровержение, и, может, оно осуществимо только верой: «Пусть будет по Твоей воле», или критерием понимания, вообще в сдвиге. Эти два опровержения, общее и специальное, можно назвать формальными. Но затем должно быть и материальное: доказать необходимость
каждого и
другого. Можно ли это обосновать, или другой выводится только любовью? Или, наоборот, с помощью: «Отец не понимает сына». Доказывать необходимость
каждого, мне кажется, не нужно, а только
другого. Может, с помощью «вот этого вот, как всякого». Один из признаков критерия: «Вот этот вот, как всякий и этот, и тот, и другой». Этот признак, может быть, и близок формуле «ты есть я». Некоторая категория одного как многого.
21 марта. Чем плох Баадер. Во-первых, тенденциозностью. Д. И. говорил, что не понимает, что значит: объективно это хорошо, а субъективно мне не нравится, и ввел различие абсолютного и субъективного: субъективно он предпочитал, например, арбуз дыне, а абсолютно — Гоголь — хороший писатель, а Стендаль — плохой. Тенденциозность субъективна, а не абсолютна, я знаю из вещей Баадера его личные пристрастия и постоянное искание и разоблачение врагов истинной веры, а это ни к чему, хороши ли эти пристрастия или плохи. От этого и полемика. Это то же, что и у других. Недостаток мысли, то есть интуиции, если она не может быть сказана без полемики. Во-вторых, терминология и стиль, то есть способ обозначения. Брентано обвиняют в возобновлении схоластической терминологии. В этом я не вижу вины, это классическая терминология Аристотеля и Платона. Но терминология и способ исследования Бёме, хотя, может быть, и выше, чем у Фомы, но неофициальны и слишком индивидуальны, чтобы их можно было возобновить. Пусть будет неофициальный стиль, но не чужой, а свой, но повторять чужой неофициальный стиль неправильно. Это совершенно неплодотворно, то есть не дает ничего, кроме опошления Бёме.
23 октября. Фихте: понять непонятное как непонятное. Это и генезис, выросший из трансцендентальной дедукции Канта, — две основные ошибки Фихте. Оставить непонятное как непонятное: непонятное, оставшееся непонятным, и не понятое и есть сомнение. Фихте ищет место непонятного в системе, но тем самым непонятное входит в систему, то есть в систему предельной мысли, поэтому он всё время колеблется между признанием знания как последней реальности и Богом. Бог у него иногда только условие знания и возможность, а знание — осуществление. Но непонятное вне системы есть уничтожение всякой системы.
О стиле. Стиль — проявление внутренней силы, или, лучше, интуиции, или, еще лучше, освобождения от своего: как я освобождаюсь от своего. Чем больше сила освобождения от своего, тем неподражаемее стиль. Поэтому подражать Евангелию — безвкусица, так как никакой силы не хватит превзойти Евангелие, то есть Его силу. Если же нет или недостаточно своей силы, то лучше писать вне стиля, то есть — научная терминология. В математике стиль — метод.
Стиль — уничтожение старой сетки, наложенной на реальность, то есть прошлого. Сейчас всё, что не сейчас, — прошлое. От этого необходимость нового стиля. Поэтому же нельзя писать под Баха или под Леонардо, так как это не сейчас, а стиль — сейчас: освобождение от своего, то есть определенной сетки и прошлого.
«Он был потрясен и, согнув два пальца, коснулся ими лба». Другой стилист поправит: «это плохо, так как потрясение сопряжено было с воспоминанием, то надо было сказать: он был потрясен и, согнув один палец, коснулся им уха». Кажется, это китайцы, и сейчас это поняли футуристы.
Проявление чувства — бесстыдство, недержание чувств, Бальзак. Это отсутствие вкуса, дилетантство и пошлость. К искусству это не имеет никакого отношения.
24 октября. У нас дилетантство и в искусстве, и в философии от отсутствия формул. На востоке — формулы: термин выражает не понятие или слово, а целую связь вещей. При этом и магическое значение. Мы случайно находим одну формулу: «Он был потрясен и потому, согнув два пальца, коснулся ими лба», а там — система формул. Зато у нас Евангелие.
В формуле потрясения связь разнородного: чувства и жеста, причем не логическая, а магическая, то есть логически бессмысленная. Евангелие отменяет формулу, потому что отменяет всё.
1953
12 января. Философ, комментатор-эпигон и историк философии.
У философа всегда неясности, комментатор-эпигон делает всё ясным, ставит точки над і и устраняет дух; историк — три типа:
1. Добросовестно излагает, при этом поневоле устраняет некоторые неясности, потому что они непередаваемы, и обнаруживает ошибки и непоследовательности, при этом устраняет и дух.
2. Классифицирует и распределяет философов по полкам, при этом вносит свой схематизм и этим тоже устраняет дух.
3. Рассматривает философов как выражение развития культуры или неиндивидуального духа и своей идеей развития уничтожает индивидуальный дух философа.
В каждом историке объединяются особенности всех трех типов, но у Гейнце — преимущественно первый, у Эрдмана — преимущественно второй, у Виндельбанда и особенно у Куно Фишера — преимущественно третий.
Почему у философа есть дух, то есть интуиция, взгляд, но неясности, ошибки и требует комментария, а у комментатора — ясность, правильность, но нет духа, интуиции, взгляда? Потому что философ видит осуществленное противоречие, а для комментатора противоречие только логическая несовместность двух предложений. Интуиция, дух, взгляд имеют несколько несовместных измерений, философ видит и имеет эти несколько несовместных измерений как одно — абсолютное, Бог. Комментатор-эпигон и историк разлагают эту интуицию на ее только возможные части-измерения, историк находит их несовместность, значит, ошибки и непоследовательности философа, комментатор-эпигон выбирает из этих измерений одно, подходящее для него, а другие устраняет. Других он не видит, потому что не хочет видеть, так как его взгляд не вмещает нескольких измерений, но только одно. Он может не видеть других, так как объединение их
