у философа не механическое: в каждой части объединены все. Философ видит свет солнца, в котором объединены все цвета. Комментатор-эпигон видит свет сквозь цветные очки, пропускающие только один цвет. Историк поочередно надевает очки то одного, то другого цвета, но без очков тоже боится смотреть.
Я здесь не хотел осуждать ни комментаторов, ни историков (кроме, разве, Куно Фишера), но понять сущность интуиции: она по необходимости противоречива, то есть многомерна и составляющие ее измерения несовместны, по крайней мере некоторые. Затем еще: Гёте говорил: хорошее стихотворение не может не быть темным, то есть непонятным, хотя бы отчасти. Это относится и к философской интуиции, причем обязательна темнота двух родов: 1. Что-либо останется невыясненным, может, даже неупомянутым, противоречащим интуиции. 2. В самой интуиции что-либо будет темным и неясным. В обоих случаях необходимо есть некоторый темный остаток, который или не упоминается, но необходимо противоречит интуиции, или упоминается, но неясно, темно и, может, тоже противоречит интуиции. Противоречит только для комментатора, для философа же это — ясная темнота.
13 января. В некоторых случаях, если я понимаю, почему что-либо не может быть так, а должно быть иначе, я отнесу это к моему пониманию и не буду утверждать, что что-либо действительно есть не так, а иначе. Скорее, если я не понимаю, почему что-либо есть так, я буду считать мое непонимание существованием чего-либо. Это в случае суждений апории, то есть ее тожественной стороны.
25 января. Доказательство существования радикального зла, то есть злой воли и, возможно, положительности зла, то есть того, что злая воля не есть просто отсутствие доброй воли: я могу сделать так, чтобы мне не хотелось курить. Но когда мне не хочется курить, то мне хочется хотеть курить. Раз мне не хочется курить, то я не ощущаю неприятности от того, что не курю. Но я представляю себе возможные удовольствия, и мне хочется иметь их — удовольствия, отсутствие которых не есть для меня неудовольствие, то есть появляется желание желать курить, и это есть злая воля. Если я хочу устранить определенное неудовольствие, то это не есть злая воля, но в крайнем случае слабая воля. Если же из возможных удовольствий я хочу именно то, которое не дозволено, хотя отсутствие его не есть неудовольствие, то это злая воля. Кажется, это относится ко всем желаниям.
Противоположный взгляд: так как нет желания без желания желания, причем второе не сопровождает, но вызывает первое, то это желание желания, то есть чистое желание, или воля, есть стремление к совершенству и тоска по Абсолюту, хотя бы осуществление и было ошибочным. Это взгляд Спинозы и Лейбница. Может, оба взгляда совместны, если это абсолютное, по которому тоскуем в желании, отраженное. Тогда это желание — злая воля, то есть чистая воля — злая, а добрая воля — не желание: пусть будет не по Моей воле, а по Твоей.
1954
21 января. Я и Бог — единственно, что мне сейчас интересно. Поэтому Лейбниц, как я им иногда и ни восхищаюсь, всегда был чужд, он стоял вне этого отношения. Декарт и Кант в этом отношении ближе к я. Спиноза, Якоби, Кьеркегор — к Богу. Спиноза — вечность и guatenum. Якоби — отрицание системности. Кьеркегор — непримиримость Евангелия, Фихте — ближе к я, но ищет выхода из я.
23 января. В других религиях степени совершенства, в Евангелии только одна степень: пусть будет не по Моей воле. Поэтому то, что в других религиях максимум, в Евангелии минимум. Евангелие требует меня всего, то есть я сам, весь я сам должен отдать себя. Но отдавать себя по частям — всё равно что не отдавать.
8 февраля. Оправдывает ли искренность веры веру? Нет, так считало язычество. Оправдывает ли предмет или содержание веры веру? Нет, так считали фарисеи. Что же делает веру истинной верой? Некоторый оттенок веры: не я, но Бог. Но этого мало. Бог не должен быть абстрактным, или необходимо понимание, что я — это я сам, то есть начало абстракции. Парадокс (Кьеркегор): Богочеловек. Фарисей, искренно считавший себя добродетельным и действительно добродетельный, искренно не мог бы понять, за что он осужден (Шестов). Он не мог понять того, что выше этического: парадокса. Или проще: он был сам. Я допускаю, что Анна или Кайафа искренно считали Христа богохульником, и уж во всяком случае искренен был Савл. Значит, искренность и не самое главное, во всяком случае если перед глазами как бы ширма: они не видят и поэтому упорствуют; виновны ли тогда? Всё-таки виновны: они жертва и всё же виновны. Это новое, что дало христианство.
22 июля. Странно, что во сне бывает другое отношение к людям, то есть к определенным людям, с которыми сейчас встречаюсь или уже много лет не встречался, и даже к умершим. Я не ищу объяснения этому, прав ли Фрейд, или Бергсон, или, может, оба сразу, амбивалентно ли мое отношение к людям, странно то, что самое близкое мне, как мне являющемуся кажется, вдруг делается совершенно другим во сне: человек, который мне сейчас безразличен, вдруг делается мне самым близким, и наоборот. Ведь мне кажется, что это я, и вдруг во сне я сейчас совсем не-я сейчас. При воспоминании наяву я всегда знаю, что это воспоминание, я вспоминаю чувство, которое было, вспоминаю с умилением или отвращением, но сейчас уже не то чувство. И это, конечно, странно, но всё же я остаюсь собою, во сне же я — не-я. Что же остается от единства эмпирической личности?
Некоторые считают память и воспоминание тем, что во мне есть трансцендентного. Скорее, воспоминание принцип самого, то есть психологический факт, который одновременно есть трансцендентальный принцип a priori. Но тогда странно и даже страшно это разрушение единства эмпирической личности, частичное — в воспоминаниях и полное — во сне и при психических заболеваниях.
За это время я хотел многое записать. Сейчас запомнил два больших мгновения: ночью, когда лежал в кровати и смотрел на небо — желто-зеленое. И ощущение, когда проходил несколько раз мимо дачи напротив: я не находил, вернее не ощущал, критерия бодрствования, под страхом спасения жизни я не поклялся бы, что не сплю сейчас, мне казалось, надо сделать какое-то невероятно большое усилие, и рассеется кошмар этой жизни — я проснусь.
13 августа. Талант отличается от гения тем, что первый имеет границу, то есть сказал всё, что мог сказать, исчерпал себя, а гений не имеет этой границы, не
