нападениях. Пусть Чернов развернет, например, статью Д. Кольцова во II томе все того же «Общественного движения».
Чернов с пафосом, поистине ложным, защищает от нас право критики, критическую мысль, свободу критического исследования прошлой тактики, попутно, конечно, обвиняя нас в «упорном консерватизме мысли», в культивировании фикции «личной или фракционной непогрешимости». Все это очень хорошо. Все это свидетельствует о большом благородстве духа и великой смелости мысли самого Чернова, хотя и изложено слишком превыспренним тоном. Чернов не жалеет своего запаса благородных слов, ни своей груди, в которую неустанно бьет кулаками.
Но, несмотря на благородную позу Чернова, стращающего мир нашим желанием «убить критическую мысль», мы все же остаемся при старом мнении, что не всякая «критика» – критика: мы решительно отказываемся признать завоеванием критической мысли демократии, когда Чернов начинает повторять избитые либеральные трафареты о пользе «темпоризирования», о «бесплодности» тактики левых после 17 октября, о «плодоносности» тактики соглашения либералов с властью и прочее.
Почему это «критика», а не капитуляция демократической мысли перед либеральной…
Критика нужна, критика необходима. Но когда гг. Изгоевы «критикуют» тактику кадетской партии ее героического периода, я оставляю за собой право не восхищаться ни смелостью его мысли, ни его «благородными» завываниями о пользе критики. Я просто отмечаю, что это есть октябристская критика кадетов. Равно, когда Чернов критикует «левых» так, как это делалось в «Современнике» и делается в «Заветах»[130] – я оставляю за собой право остаться глухим к его восхвалениям свободной критической мысли и отметить: это либеральная критика левых. Не говорите красных слов о свободе критики, не бейте себя в перси, – критикуйте, но критикуйте не по-либеральному, и ни одному злому марксисту не придет в голову «изобличать» вас в капитуляции пред веховщиной, и ни г. Изгоеву, ни г-же Кусковой не придет в голову цитировать вас как образчик «движения мысли» в демократической среде. «Движения мысли», радующие гг. Изгоевых, не обладают свойством внушать нам почтение. Да, в этом смысле, перед этим «движением» – мы «упорные консерваторы мысли». Чернов, воспользовавшись этим нашим признанием, может написать трактат в защиту свободы мысли и против фракционной кружковщины, убивающей ее, но – поведаю ему по секрету – это будет вторичным уклонением его от критического обсуждения им же выдвинутой публицистической платформы.
«Капитуляция перед веховщиной» имела для нас и другой смысл. Где психологические истоки черновских рассуждений? Откуда вышел тот толчок, который развернул их клубок, придал им то, а не другое направление? Последняя статья Чернова дает на этот вопрос совершенно недвусмысленный ответ, по ясности своей превосходящий его признания в «Современнике».
«Тот, – пишет Чернов, – кто весь смысл этого периода усматривает в прямой попытке силой изменить режим и поставить у государственного руля новую общественную силу, не может прийти к иному заключению, кроме как к тому, что мы остались «у разбитого корыта»… Тот же, кто видит главный смысл тогдашнего момента в огромном духовном сдвиге, может подвести лишь самые утешительные итоги. Но мы как раз и доказывали, что рассматривать события 1905 —1906 гг. как неудавшуюся физическую революцию, невозможно: что события эти можно и должно рассматривать лишь как вполне удавшуюся предварительную фазу».
Нельзя быть откровеннее и… беспомощнее. Читатель видит, что главное для Чернова – это прийти к «утешительным» выводам. И вот эта-то жажда «утешительных» выводов и заставляет Чернова строить свой силлогизм. Взгляд на события 1905 – 1906 гг. как на революцию приводит к выводам неутешительным, взгляд на эти события как на «духовный переворот», и только, дает выводы «утешительные», думает он. А потому «рассматривать события 1905 —1906 гг. как неудавшуюся революцию н е в о з м о ж н о: события эти… должно рассматривать как духовный сдвиг».
Признаться, я не знаю более яркого образчика свободного обращения с историческими фактами в целях улучшения собственного самочувствия. Как-то Г.В. Плеханов назвал религию, изобретенную А. Луначарским, душегрейкой для интеллигентских душ, не вынесших ударов 1905 —1906 гг. Историческая концепция Чернова относится к продуктам того же рода. Интеллигентская аудитория нашего народника жаждет «утешения», и ее вождь немедленно подносит ей утешительные свои рецепты: стоит-де посмотреть на события 1905 – 1906 гг. не с точки зрения «зародившихся в ее буре иллюзий», не с точки зрения ломки, и утешительные выводы готовы. Так как Чернов нуждается в популярном разъяснении того, что называется отсутствием критической мысли, то пусть он вчитается в рассуждения… Чернова. Для нас и эта жажда «утешения», и сами «утешительные» микстуры, приготовленные по рецепту Луначарского ли, Чернова ли, – одинаково лишь продукты интеллигентского распада, яркие образчики неспособности посмотреть прямо в глаза действительности.
Демократии не нужны «утешительные» выводы Черновых, покупаемые ценой извращения действительного характера исторических событий. Демократия может посмотреть прямо в глаза правде и сказать: да, это была неудавшаяся (вернее, незавершенная) ломка, без того, чтобы немедленно впасть в Katzenjammer и искать дешевого утешения: давайте же рассматривать те события не как ломку, а как духовный переворот: легче будет.
«Утешение» демократии не в этом, а в том, что она может констатировать громадную массу разбуженных к политической жизни сил. Какому-нибудь Энгельгарду с его максималистскими чаяниями этого мало, и Чернов весьма справедливо указывает, что его «разочарование» было лишь обратной стороной его максималистского утопизма[131].
Но многим ли отличается от него сам-то Чернов, перескочивший прямиком от своей былой «левизны» (чего уж был «левый») к концепции «духовного переворота» и упрекам кадетам за их «щепетильность» в деле соглашения с гр. Витте.
«Ю. Каменев, – пишет Чернов, – все возмущается тем, что мы допускаем «умаление титула Великой Русской Революции». Нет, не этим, а тем, что вы измеряете эти события «очарованиями» и «разочарованиями» интеллигенции, что вы подходите к ним с либеральным аршином в руках, что ради сохранения своего доброго самочувствия вы извращаете характер действовавших на исторической арене сил. Тем, наконец, что при обсуждении этих событий вы стали на одну плоскость с «Вехами».
Правда, «Вех» Черновы не поняли: они увидели в них наименее важную сторону: критику интеллигенции. Но, увидев в «Вехах» только это, они изо всех сил бросились защищать эту интеллигенцию от ударов либералов. Занятие никчемное. Интеллигенция, как общественная группа, более всякой другой заслужила критическое к себе отношение. Она обнаружила больше всего расслабленности, неустойчивости, неумения ориентироваться, неспособности идти до конца в демократичности… Возьмите петербургскую прессу в эпоху расцвета и в ней наиболее интеллигентский орган – «Товарищ». Вот вам типичный образчик шатаний и тяги к либерализму передовой интеллигенции. Мы, конечно, не говорим здесь о тех интеллигентах, которые силу свою черпали в том, что вошли в массовое дело, войдя в
