Чернов писал сущую правду и местами излагал ее очень убедительно…» Привожу этот отзыв Л. Мартова, несомненного авторитета в вопросах ликвидаторства, не только для того, чтобы дать возможность В. Чернову ознакомиться со всей гаммой оценок его выступления в русской журналистике – от г. Изгоева до Л. Мартова, – но и для того, чтобы помочь ему, наконец, усвоить тот факт, что в выступлении «Просвещения» против Чернова-Вечева повинна не наша любовь к полемике, а наша нелюбовь к ликвидаторству, в какой бы форме последнее ни выражалось.
О романе Ропшина-Савинкова[134]
Роман Ропшина «То, чего не было» по заслугам вызвал общественное мнение, – «по заслугам», впрочем, не относится к художественным достоинствам произведения. Если судить роман Ропшина с этой, т. е. художественной, точки зрения, то интерес, им возбуждаемый, следовало бы приравнять к интересу, возбуждаемому кинематографической лентой, посвященной какому-нибудь затрагивающему любопытство зрителей сюжету. Цусима, неудачное военное восстание, таинственное заседание комитета террористической партии, восстание в Москве, террористическое покушение, экспроприация, убийство провокатора, самоубийство максималистки – все это мелькает одно за другим, возбуждая в читателе отнюдь не художественные образы, а лишь поддразнивая его любопытство воспоминаниями о недавних и всем известных фактах. Читаешь о Глебове, Эпштейне, Берге – думаешь и интересуешься «Медведем», «Мортимером», Азефом[135]. Свой кинематограф Ропшин наладил недурно: он старался подражать действительным произведениям искусства. Для всех ясно, что Ропшин во время своей работы усиленно справлялся с А. Толстым. Справляясь с Толстым, Ропшин добился многого: его лента не рябит, внешние события описаны четко и ясно. Но говорить о художественных достоинствах романа Ропшина не приходится. Интерес к его произведению возбужден не яркостью созданных им образов, не значительностью и глубиною положенной в основу романа мысли, а исключительно и только тем, что Ропшин под заглавием «То, чего не было» пытается изобразить то, что было и что не может не возбуждать интереса в каждом читающем русском (да, пожалуй, и не русском) человеке.
В основу «Того, чего не было» положено то, что было в промежуток между 1905-м и 1907—1908 гг. Как же описывает автор эти события, каков тон, взятый им для воссоздания того фона, на котором он ставит свои «моральные проблемы» ?..
Над судьбами отдельного человека, группы, народа властвует предопределение. Ничто ни от кого не зависит. Стремиться понять что-либо в ходе движения, предвосхитить его исход – бесполезно и нелепо. Слова, решения, поступки – бессильны. Жалкий разум человека – игрушка в руках стихий, и наиболее беспомощны как раз те, что подходят к движению с меркой разума…
Как создалась в таком-то полку почва для недовольства?.. «Причины его были слепы». Как недовольство переходило в бунтарское настроение?.. Неизвестно. Будет ли бунт?.. «Никто не знал, когда это будет, и никто не мог бы сказать, что для этого нужно сделать». Почему восстание не удалось? Это можно чувствовать, но рационального ответа быть не может.
Если нельзя понять хода и исхода движения в данном конкретном случае, то еще нелепее пытаться уразуметь его в общенародном масштабе.
«Хотя и Арсений Иванович, и Болотов, и Ваня, и Сережа, и Давид, и все бесчисленные товарищи ожидали каждый день революции, верили в ее неотвратимую близость и надеялись на ее обновляющую победу, они не поняли, что их желания сбылись и что революция уже совершается… И жандармы, и сыщики, и чиновники, и министры, хотя и боялись ее, хотя и чувствовали приближение, но не могли верить ей, не могли верить, что то небывалое, что происходит на их глазах, и есть та страшная революция, которую они тщетно старались предотвратить… Наяву совершился сказочный сон. Воцарилось сонное царство. Как это произошло – никто не знал и никто не сумел бы объяснить…»
Революция – «сонное царство», царство сна. Те, кто пытается разгадывать сны, – знахари. Так рисует автор.
Происходит восстание в Москве.
«Болотов воочию увидел, что в Москве совершается что-то торжественно-важное, необычайно решительное, что-то такое, что не зависит ни от его, ни от чьей бы то ни было отдельной воли. Он увидел, что не власть партии и не его, Болотова, власть всколыхнула многолюдную, богатую, деловую и мирную Москву, и петербургские заседания (комитета революционной партии. – Л. К.) показались ему жалкими и смешными. Он пытался понять и не мог, какая же именно скрытая сила движет всеми теми людьми, которые в Лефортове и в Кожевниках, на Миусах и на Арбате одновременно начали строить баррикады, одновременно решились умереть и убить».
В этом «царстве сна», где никто понять ничего не может, где господствует недоступная человеческому разуму некая высшая воля, «жалким и смешным» должно казаться не то или другое «заседание», не та или другая «директива», не то или другое направление мысли, а вся деятельность людей, пытающихся внести организацию в смутно движущийся хаос, всякая попытка воздействовать на ход событий, всякое стремление рационально уяснить себе смысл революции.
Мы не говорим, чтобы Ропшин проповедовал в своем романе какую-либо обдуманную в этом направлении теорию. Мы говорим лишь о том, как воспринял Ропшин и его герой Болотов – в этом пункте они друг от друга неотделимы – описываемые в романе события. Дело не столько в том, какие мысли по поводу этих событий высказывает Ропшин, сколько в том, к а к они отразились на всем его душевном строе. А отразились они в его сознании так, как в сознании дикаря отражается игра сил природы. Как дикарь, повергающийся ниц перед тропической грозой, так и Ропшин – раб непонятной для него стихии исторических событий. Он ими подавлен и раздавлен.
Человек, оказавшийся в таком положении, не только не может анализировать совершающихся над ним событий, но ему и в голову не придет даже мысль о самой важности какого бы то ни было разумного понимания господствующей над ним стихии…
Особенно ясно сказывается это настроение Ропшина и Болотова – они опять-таки и в этом пункте неотделимы друг от друга – в той иронии, желающей быть глубокой и язвительной, с которой они относятся к деятельности партий. Ею проникнут весь роман, и это настроение недостаточно иллюстрировать отдельными цитатами. Несколько отрывков намекнут нам, однако, с чем мы здесь имеем дело.
Происходит заседание комитета. Автор поясняет:
«И сейчас же, в накуренной, душной комнате, они перешли к делу, т. е. заговорили о том, следует или нет начинать восстание. Они говорили в уверенности, что от их разговоров зависит судьба двух тысяч солдат, что две тысячи человек по их первому слову пожертвуют самым ценным, что у
