Толстой совершенно логично от этой «философии истории» пришел к идеалу и морали «самосовершенствования».
Болотов, будь он хоть немного более умен и последователен, должен был бы прийти к тем же выводам, должен был бы замкнуться в скорлупу «самосовершенствования». Но это не входило в планы автора. Посему, будучи уже духовно мертвым, Болотов – в виде «живого трупа» – продолжает бродить по страницам и – что хуже – среди революционеров. А автор и не замечает, что от его героя за десять верст несет тлением и разложением. Наоборот, он усиленно старается убедить нас, что то – не тлен и разложение, а аромат расцветающей к новой, полной и углубленной жизни души человеческой. Болотов – нищий, а нам стараются представить его носителем существенных «моральных проблем», важных для всех сторон общественного действия. Автор, видимо, и не догадывается, что «проблема» Болотова есть не проблема революции, как он это пытается представить, а проблема человека, уже порвавшего со всякой революционной средой. Фигура Болотова остается образом человека, раздавленного революцией, «размагниченного» интеллигента пореволюционной эпохи, открытого всем дуновениям реакционных идейных влияний.
Для аэроплана, чтобы он мог держаться в воздухе, нужны поддерживающие поверхности. Для того чтобы могла быть решена проблема революционного, насильственного действия, т. е. действия, направленного к сверхличному благу, должен быть дан какой-либо сверхличный коллектив.
Этот коллектив – в том или другом виде – дан обоим революционерам, противопоставленным Болотову и по мысли автора находящимся на неизмеримо низшей ступени морального и политического развития, чем Болотов.
Розенштерн, как мы уже сказали, – сухой рационалист; его речи о терроре производят на Болотова впечатление «очень благоразумных», но неприемлемых для его разбуженной совести. Володя Глебов – романтик, мечтающий о том, как зажженные его дружиной дворянские усадьбы напомнят «им» о «Степане Тимофеевиче». Но у того и другого – в виде романтически ли представляемого народа или в виде узко-практически понимаемых интересов данной партии – есть коллектив, в свете интересов которого они решают проблемы, мучащие Болотова. Один решает их реалистически, чуть ли не со счетами в руках, взвешивая место террора в общей системе действий партии и торгуясь с охранником за нужные ему сведения о провокаторе. Другой решает их романтически, по методу: «не трусь, не трусь и еще раз не трусь. Вот вам и вся наука».
С их решениями можно (даже должно) не согласиться; но и у того и у другого есть зерно истины в руках.
Совсем не то «чуткий», «проснувшийся» Болотов. Он потерял «поддерживающие поверхности» и неизбежно должен падать все ниже и ниже.
Болотов, сообщает нам автор, «знал» многое из того, чего не знали ни Розенштерн, ни Володя. Оставим Розенштерна. Он и Болотов говорят на разных языках. Но вот Володя… К нему неприменимы те упреки, которые Болотов обращает против большинства своих товарищей, упреки в том, что «они не знают, что такое кровь», что они лишь говорят о смерти, сами «не бросая ей вызова». За каждую каплю пролитой им крови Володя готов непосредственно в каждом данном случае заплатить своей. И решение Володи не удовлетворяет Болотова. «Он увидел, что Володя тоже не понимает смерти, тоже не чувствует неразделимо тяжкой ответственности, тоже по-своему пытается руководить революцией». Почему же Болотов не удовлетворен ответом Володи? Почему жизнь и смерть Володи кажутся ему столь же мало «полновластными», как «труд» его товарищей по партии, не знающих, «что такое убийство» и не бросающих «вызова смерти»?
Потому что гибель свою Володя подчиняет интересам сверхличным, интересам того дела, которому он служит, подчиняет интересам ж и з н и. Потому что для Володи его собственная гибель входит в круг того, что на жаргоне Ропшина называется «руководить революцией». Именно эта неразрывная в сознании Володи связь между его личной смертью и торжеством жизни заставляет Болотова сказать, что «Володя не понимает смерти».
Володя не ищет смерти, но готов к ней, во имя того, что он считает торжеством жизни. Для Болотова же жизнь потеряла всякую цену, он ищет именно смерти, и потому смерть приобрела для него самостоятельную ценность, которую может только понизить какое бы то ни было подчинение ее интересам развивающейся жизни. Поэтому он отвергает не только путь своих «разговаривающих» товарищей, но и путь отдающего свою жизнь Володи.
Для Болотова, оторвавшегося от массы – и не только от массы, а от всякого понимания исторического движения, порвавшего с партией – и не только с данной партией, а со всякой способностью встать в ряды какого-либо организованного коллектива, – для него не остается никакого другого пути, кроме пути смерти. Автор усиленно старается убедить нас в том, что Болотов что-то «познал», познал нечто такое, что недоступно ограниченному уму и затвердевшей совести его былых товарищей. Но Болотов познал лишь одно: необходимость своей смерти. Необходимость ее для кого? Аишь, и исключительно, для себя.
Это естественно.
Если историческое движение масс – хаос, равнодушно отталкивающий всякую попытку воздействовать на него, если при этих условиях всякая организация, созданная в этих противоестественных целях, становится неизбежно клубом лицемеров и простачков, тогда для искреннего и порядочного человека, не желающего путаться в грязи существующего, путь один – смертью своей засвидетельствовать свою чистоту и свой протест. Не вижу исхода, не приемлю мира сего – и посему умираю.
Самозаклание на алтаре неведомого бога есть только заключительный вывод из полного разочарования в движении масс, полного банкротства оторвавшейся от судеб движения личности, крайний вывод из разрыва между «героем» и «толпой».
Болотов отрицает право на борьбу, право на жизнь. Он утверждает одно: смерть и жертву. Ибо, с точки зрения Болотова, только жертва есть единственно допустимая форма борьбы и протеста против данной формы жизни. Не борьба, а жертва – вот что «познал» Болотов. Не борьбу, а жертвенную смерть – вот что он проповедует как исход из нестерпимых условий жизни.
Ропшин не видит этого вырождения былого революционера. Наоборот, процесс в ы р о ж д е н и я кажется ему в о з р о ж д е н и е м, возрождением от партийной узости, от рационалистической сухости, от кружкового шаблона – к истинно человеческой широте духа, к разбуженной совести!
Беда Ропшина именно в том, что процесс вырождения он рисует теми чертами, которые были бы уместны лишь при описании возрождения человека. В этом та основная фальшь, которая лишает роман Ропшина в целом всякого художественного значения.
Есть ли в этой психологии, психологии жертвы, что-либо революционное? Нет. И сколько бы ни убеждали нас Ропшин или его защитники, умудрившиеся найти в его
