три приема, поднимали эти брусья на плечи, стараясь делать все движения одновременно.
У этого гражданского был вид конторского служащего. Поначалу он сохранял спокойствие. Просто показывал пальцем на брусья, которые надо было выносить. Первые два часа – с восьми до десяти – он руководил нашей работой, внимательно наблюдая за тем, как мы ее выполняем. То есть мы работали без роздыха. Его присутствие не столько пугало, сколько смущало. Во всяком случае, нельзя было утверждать, что перед нами грубая скотина; перед нами был обыкновенный конторщик, который, казалось, хотел только того, чтобы доверенная ему работа без задержки выполнялась имевшимися в его распоряжении машинами. Казалось, его больше интересовала работа, которая выполнялась, чем собственно наша работа. Можно было подумать, что этот человек, который не кричал на нас, но не давал нам ни минуты отдыха, просто одержим своей работой, которую необходимо сделать, а нас как таковых не видит. Для нас даже лучше было, чтобы он не просыпался.
Однако ближе к полудню, когда мы собирались приподнять очередной металлический брус, ничуть не медленнее, чем делали это раньше, он вдруг подскочил к одному из товарищей, к тому, что был поближе к нему, и два раза лягнул его прямо по почкам, разорался, раскраснелся. Товарищ выпрямился и чуть отошел. Конторщик оставил его в покое. Очки у него сползли на кончик носа, лицо стало пунцовым. У него был нелепый вид. Он не привык пинать заключенных, он был нелеп, как может быть нелепым обыкновенный конторщик, выходящий за рамки движений, которые диктует ему его гражданский костюм. Нелеп, как человек во фраке с бабочкой, играющий в волейбол на пляже среди обнаженных человеческих тел; нелеп, как конторщик, вдруг возомнивший себя атлетом. Он захотел поиграть с нами в эсэсовца. Трудно сказать, чего стоили ему эти два первых удара, но точно одно: ему это понравилось, он вошел во вкус. Если мы, положив брус, возвращались слишком медленно, он подлетал к нам и, подпрыгнув, отвешивал кому-нибудь ногой под зад или бил по почкам, при этом еще что-то орал. Но бил он слабо, так что нам казалось, что этими ударами он хотел перепрыгнуть через свой собственный страх. Он наверняка чувствовал себя не только добропорядочным гражданином, но и героем; он и в самом деле был героем, ведь он преодолел рамки своего тела, показал себя, лично проявил свое могущество.
Нам стало казаться, что по сравнению с ненавистью к этому конторщику, которая сразу в нас вспыхнула, как будто обжигая языками пламени, будто искалывая кожу иголками, ненависть, которую мы испытывали к эсэсовцам, вмиг стала абстракцией. И все потому, что он, этот конторщик, казался противоположностью эсэсовца. Он, казалось, не принадлежал к этому роду, которому важно было исключить из жизни наш род, потому что не был эсэсовцем. Не получал приказов, которые получали они. Он был любителем, чего там, тихоней, который два часа молча жевал сопли, а потом, на тебе, осмелился, вошел во вкус. Это был эсэсовец-девственник. Сами эсэсовцы хотя бы жили с нами, не ходили в этих ханжеских костюмах и шляпах, у них на лбах были черепа и кости.
Не пройдет и двух часов, как этот конторщик сядет за стол со своей женушкой, ребятишками, может, даже поделится с ними своими подвигами. Это благодаря нам он лишился девственности, скинул шкурку безобидной твари в золотых очках.
Внезапно весь этот макияж окрестностей, который так затронул наши сердца, когда мы ехали эшелоном из Бухенвальда, приобрел вызывающий характер. Обнажилась чудовищная ложь добропорядочного вида этого человека, ложь его елейной физиономии, ложь его приличного дома. Жестокость эсэсовцев, которая проявлялась в полном спокойствии, не вызывала в нас такой ненависти, как ложь этого нацистского буржуа, служившая опорой для ярости эсэсовцев, маскировала ее, питала ее своей кровью, своими «ценностями».
Мы вернулись в блок в полдень и, как всегда по воскресеньям, получили похлебку в половине первого. Плац был покрыт толстым слоем грязи. Перед входом желтели огромные лужи. Чтобы пройти в сортир, который находился у насыпи, приходилось шлепать и прыгать прямо по воде, доходившей почти до щиколоток. То же самое и для того, чтобы пойти на кухню. Рваные ботинки еле держались на ногах – кое-кто просто приматывал их к щиколоткам железной проволокой, – так что порой, пытаясь вытащить ногу из грязи, мы теряли подметки, точнее, то, что от них осталось.
Было не холодно, но мы не могли оставаться на ветру. В очередной раз нам предстояло окунуться в нескончаемые воскресные сумерки. Небо хмурилось, в блоке стоял полумрак. Возле печки, которую теперь затапливали только по воскресеньям, как и каждую неделю, собирались те, кто жарил или варил картофельные очистки. Другие, завернувшись в одеяла, лежали по своим матрацам. Кто-то слонялся по проходу, пол был порыт тонкой пленкой черной грязи. Этот вечер вполне мог раствориться в наступавшей ночи, как это происходило с большинством воскресных вечеров, которые так долго тянулись и были столь мимолетными.
Каждый из нас мог бы в одиночку утопить этот вечер во сне. А мог бы рискнуть – как это случалось с каждым из нас много-много раз – и погрузиться в прошлое. Тогда в очередной раз мы отдались бы очарованию невообразимо богатых образов, которые увлекли бы нас к другим образам, один вид которых был столь же непереносим, как сияние галереи сверкающих зеркал. Отдавшись порочной вере в то, что все возможно, каждый из нас мог бы рискнуть и кануть в прошлое, избрав для себя какое-нибудь слово оттуда, из прошлого, и оно росло бы, росло, пока не обернулось камнем на шее. И тогда в этом квадрате пространства, в этом четырехугольнике блока, расположенного в квадрате пространства, у нас раскрылись бы глаза на нескончаемые воскресные вечерние сумерки. В них снова нарисовались бы полосатые силуэты товарищей, а время войны вдруг застыло бы в этих вечерних сумерках, которые между тем расплывались бы и чернели. И тут снова подступил бы голод, настоящий голод. Тогда можно было бы подумать, что они там, на воле, отделены от нашего голода расстоянием, одним и тем же, нашим расстоянием, и что глаза их тоже должны открыться на этот квадрат застывшего пространства.
Можно было бы подумать также о том, что это и есть дорога нашей жизни – эти вечерние сумерки. Это все, что могло быть в ней, в этой нашей жизни, самого важного, самого истинного, все, что невозможно было сейчас ни на что поменять и что тем не менее беспрестанно утекало, ускользало, уходило. То, что свысока называли
