рядом мы проводим собрание, кое-кто споет. Приходите!
Сидевшие у печки и жарившие очистки или варившие суп обернулись и уставились на Гастона. Лежавшие привстали.
– Приходите! – прокричал Гастон.
Лежавшим в нашем блоке не нужно было вставать. Они вроде как ждали.
Франсис тоже должен был принять участие в собрании. Он хотел прочесть стихи. Он сидел на матраце рядом с подмостками и, обхватив голову руками, твердил стихи, которые собирался прочесть. Незадолго до вечера отдыха Гастон попросил некоторых товарищей припомнить какие-нибудь стихи и попытаться записать их на чем-нибудь. По вечерам каждый из них, растянувшись на матраце, пытался что-то вспомнить и, если не удавалось, шел к другому и спрашивал, не помнит ли тот этого места. Так, посредством сложения отдельных воспоминаний мы восстановили целые поэмы, это было не только сложение воспоминаний, это было сложение сил. Ланселот – моряк, умерший незадолго до этого собрания, – переписал стихи на кусочки картона, которые он нашел на заводском складе.
По одной из этих картонок, оставленных Ланселотом, Франсис учил стихотворение, которое хотел прочесть наизусть.
Пришли товарищи из другого блока и расселись по скамьям, которые расставили вдоль коек по обе стороны прохода. Такое стечение народа заставило протереть глаза тех из нашего блока, кто действительно поверил, что должно что-то произойти, теперь они стали ждать по-настоящему. Во всяком случае, они в самом деле проснулись, и это было главное. Даже те, кто сидел у печки, пытались сесть поближе к подмосткам, жертвуя своими местами.
Гастон поднялся на подмостки. Слабый свет лампы едва освещал его лицо. Он снял пилотку, и все увидели его квадратный угловатый череп и костистый лоб, нависавший над худым лицом. Полосатая роба была в грязи, ботинки разбиты. На этом щите Гастон казался еще выше, громаднее. Он не знал, что делать со своими руками: то опускал их вдоль тела, то вдруг начинал потирать.
Товарищи продолжали потихоньку переговариваться, но теперь все смотрели на Гастона.
Гастон сказал примерно следующее:
– Товарищи, мы подумали, что неплохо было бы воспользоваться этим воскресным вечером и собраться вместе. Мы плохо друг друга знаем, ругаемся, все голодают. Надо как-то выбираться. Они хотели превратить нас в зверей, заставить жить в условиях, которых никто, повторяю, никто не мог даже себе вообразить. Но им не удастся сломить нас. Ведь мы знаем, кто мы, откуда и за что мы здесь. Франция свободна, но война продолжается, она продолжается и здесь. Если нам случается порой не узнавать самих себя, так это и есть война, это ее цена, мы должны выстоять. Но чтобы выстоять, надо, чтобы каждый перестал думать только о себе, надо, чтобы каждый почувствовал себя в ответе за всех. Они сумели лишить нас всего, но им не лишить нас того, что есть в каждом из нас. Мы еще существуем. И вот теперь дело идет к концу, но, чтобы выстоять, продержаться до конца, чтобы сопротивляться им, а также той слабине, которая нам самим угрожает изнутри, нужно, говорю я вам, чтобы мы держались, а главное, чтобы мы держались вместе.
Гастон прокричал эти слова едва ли не на одном дыхании, голос его постепенно набирал силу, а к концу стал почти пронзительным. Он раскраснелся, глаза горели. У многих из нас тоже разгорелись глаза, кое-кто захлопал. Только уголовники сидели как пришибленные и молчали. Фразы Гастона словно повисли в воздухе, они угнетали. Казалось, что они явились из какой-то очень далекой дали. На миг все забыли про суп, о нем даже как-то не думалось. То, что каждый мог сказать самому себе, приобрело вдруг внушительную силу, Гастон прокричал это во весь голос, для всех.
Он спустился, потом снова забрался на щит и объявил, что сейчас будут петься песни и читаться стихи. Первым он вызвал Франсиса.
Франсис забрался на щит. Он был небольшого роста, куда меньше Гастона. Он тоже снял пилотку, голова у него была почти белая, белее, чем у Гастона, и лицо еще более изможденное. Пилотку он держал в руке и явно робел. Он постоял немного, дожидаясь тишины, но в глубине блока все равно были слышны разговоры. Наконец он все же решился.
– «Блаженны те, кто, как Улисс…»
Франсис читал тихо, нараспев, монотонно.
– Погромче, – закричали из глубины блока.
– «Набрались разума в походах…»[51]
Франсис старался читать громче, но у него не получалось. Лицо у него оставалось неподвижным и грустным, глаза застыли. На нем отпечаталась зима, проведенная в стройкоманде; казалось, даже голос замерз. Он изо всех сил старался отчетливо произносить слова, сохранять ритм, держаться твердо до самого конца; он явно испытывал страх, как если бы ему надо было высказать что-то исключительно редкостное, исключительно потаенное, то, что дается сказать тебе единственный раз в жизни; он как будто боялся, что поэма вдруг оборвется в его устах…
Когда он закончил чтение, ему тоже похлопали, в основном те, что сидели поближе.
После Франсиса на подмостки поднялся Джо. Он затянул:
– «В дальних окопах там, там…»
Джо пел громко, голос у него был гнусавый и в то же время сильно грассирующий. У него был огромный успех, после него многие захотели выступить. Даже Пелава, который был много старше многих из нас и у которого был сильный отек ног, встал со своего матраца и поднялся спеть «Тулузскую песню». Даже Бонне, который был еще старше, спел «Когда поспеет вишня». Исполнители шли один за другим.
В блоке стало светлее. Все собрались у наших подмостков, даже печку оставили, никто больше не жарил очистков. Лежавшие тоже поднялись. Если бы кто-то вошел в блок, то ему открылась бы странная картина: все улыбались.
Мы уже лежали, свет только что потушили. Вдруг резко открылась дверь и снова стало светло.
– Чарли! Wo ist[52] Чарли?
Это был Фриц, он стоял в трусах, голый по пояс. За ним виднелся Люсьен. Руки у Фрица разжирели, кожа была розовой, мы во все глаза смотрели на эту плоть, которая занимала все пространство. Мы впервые видели его полуголым. Разумеется, можно было представить, что у него под одеждой, но все-таки не такие жирные руки и ляжки.
– Чарли! Los! – кричал Фриц.
Чарли спал рядом с дверью, он сразу приподнялся.
Товарищи, прибывшие тем же эшелоном, что и он, знавшие его еще по лагерю в Ширмеке, говорили, что он был агентом гестапо. Это был уголовник, который поступил на службу в гестапо, стал прокручивать кое-какие делишки, за что и был депортирован. Он знал немецкий и с первых дней вызвался стать бригадиром.
У него были голубые
