довольное лицо рыжего, который тем временем встал и благодарил Франсиса.
Потом он пошел по проходу, засунув руки в карманы, и говорил каждому встречному: «Карты говорят, что нас освободят по дороге».
Те, кто слышал, сначала не брали в голову, а потом шли к Франсису. Они подходили, вставали, молчали и смотрели, как Франсис раскладывает ко-лоду, гадает очередному товарищу. Ждали, потом наклонялись прямо к уху Франсиса:
– Можешь мне погадать?
– Устал уже, – отвечал Франсис.
Тут вступал долговязый:
– Скажи ему, что я раньше занимал.
Франсис перемешал карты, положил колоду на матрац, подровнял ее, взял в руки. Все стояли и следили за колодой в руках Франсиса. Они не стали бы просить его сыграть с ними в очко. Все стояли и ждали, им хотелось бы, чтобы Франсис, даже не раскладывая колоды, сказал им, что же с ними будет, выкарабкаются ли они отсюда. Просто стояли рядом с его койкой, а Франсис молчал. Тут долговязый не выдержал, подошел прямо к нему и попросил, чуть не умоляя:
– Ну погадай, чего тебе стоит. Это ведь быстро, просто посмотреть.
– Завтра, – сказал ему Франсис, – сегодня больше не могу, устал, наговорю тебе глупостей.
– Да не бойся, просто посмотреть.
– Завтра, – ответил Франсис.
Долговязый подошел ко мне:
– Вот сволочь!
Все так и стояли. Делая вид, что ни во что не верят, спрашивали:
– Так значит, у нас скоро переезд.
– Не знаю.
– Ты же сам сказал! – закричали ожидавшие своей очереди.
Кое-кто поверил Франсису, они верили в известия, которые поведали карты.
Они как будто впервые увидели Франсиса; теперь, когда они слышали какую-нибудь новость, они шли к Франсису и просили посмотреть, что скажут карты. Теперь он мог рассказывать нам самые необыкновенные вещи, что будет завтра или послезавтра; мог сказать – просто сказать, никто и не требовал, чтобы его в этом убедили; если Франсис отказывался говорить, значит оказывался сволочью.
Приближался конец, все должно было решиться через несколько дней. Просто так все не могло пройти. Освобождение должно было чего-то стоить. Франсис мог сказать чего. Самым доверчивым карты открывали вдруг страшную участь. Они говорили, что перед нами вставал неминуемый, неотложный вопрос: кто-то скоро встретит смерть, а кто-то выживет.
Все облепили Франсиса как мухи. Он, держа колоду в руках, отмахивался. У него не было никаких сил, но никто не уходил. Все хотели знать, умрут они или выживут.
– Погадаешь?
Какой-то шум, потом тишина. Дело было ночью, я ходил помочиться к входной двери и остановился в начале прохода.
– Ух!
Кто-то проходил мимо, я остановил:
– Послушай!
Ух! Отчетливо, не очень сильно, но слышно отчетливо. Товарищ посмотрел мне в глаза. Подошел третий, мы замерли на входе.
Надо еще послушать.
Ух! Едва слышно, но после все равно гнетущая тишина. Подходим потихоньку к двери, выходящей на плац. На улице никого, на небе полным-полно звезд, самолетов не видно; часовых не слышно…
Ух!
Я почувствовал на плече руку товарища. Он молча сжимает его; надо еще подождать.
Ух!
Будто впервые младенец забился в животе матери.
Ух!
Звериный вопль.
Товарищ сжимает мое плечо.
– Пушка!
– Погоди!
Еще раз: Ух! Ухо вытащило это «Ух!» из глухой оправы ночи. Еще раз. Так и есть. Надо только слушать, слушать как следует. Ухо пыжится изо всех сил, слушают даже глаза. Но ухо не может ничего сказать. Еще миг, еще, ждем. Я сам уже не могу ничего сказать.
Еще раз: Ух!
Так и есть, оно самое.
Теперь не заглушить. Ух! Это громыхание, впервые мы слышим, как что-то громыхает для нас. Мы не слышим жалких, далеких голосов эсэсовцев, пустых звуков их пустого языка, все прочь, все смолкает перед этим «Ух!», долетающим до нас из глубин ночи. Уши будто прочистили!
Перепонки еще не лопаются, ничего еще не дрожит; это жалкое, глухое «Ух!», но оно доносится из какого-то определенного участка этой земли, немецкой земли.
Просто знать, что они продвигаются, на протяжении целого года просто знать, что все хорошо, что они наступают, что конец близок; знать, что там это уже произошло. Просто знать – невзирая на эти эсэсовские морды, на эти холмы, на это безмолвие; знать мысленно, в одиночку, без всяких подтверждений – это становилось невыносимо. А теперь вот оно, подтверждение, это громыхание, оно нам отвечает, оно с нами говорит, оно говорит для нас.
Чего теперь ломать голову? Так и есть, оно самое. Голова свободна. Ух! Это то же самое ухо, я прислушивался им целый год, чего там, несколько часов тому назад этим самым ухом я слышал голоса капо. Надо только поверить, поверить своим ушам. Я пошел помочиться. Ни о чем таком не думал, все делал автоматически, непроизвольно, пока что-то там меня не остановило. Что-то такое произошло, и это «что-то» меня остановило. Я прислушался: еще раз! Теперь вот еще: Ух! Такое не пролетит мимо. Вот опять. Я слышу. Да, я слышу.
Так и есть, оно самое.
Мы долго стояли перед дверью. Считали секунды между каждым громыханием. Ух! Все то же «Ух»! Бьют. Хочется послушать еще. Еще раз. Невозможно отойти от двери. Часовые и те смолкли, тоже, наверное, слушают. Громыхает за холмом, и ветер доносит до нас это громыхание.
Часть вторая. В пути
4 апреля. Пушка ухала всю ночь.
Эта канонада явно отличалась от разрывов бомб и выстрелов зениток. Наверное, они километров в сорока. Вот уже несколько дней все разговоры только об эвакуации.
Я почти не спал. Открыв глаза, увидел свет через щели оконных ставней. Давно уже прошло время переклички, но этому перестали удивляться. Сегодня наш последний или предпоследний день в Гандерсхайме. Товарищи молчат. Кто-то открыл один ставень, и в блок ворвался ясный свет. За окном виднелся плац – пустой, спокойный. Прекрасное весеннее утро, возможно, самое спокойное их тех, что нам доводилось здесь встречать, самое спокойное и самое ясное; даже пение птиц доносилось из леса.
Сначала послышались чьи-то шаги, потом страшный шум на входе. В барак ворвались вооруженные люди с винтовками и автоматами, они орали по-немецки. Это были капо: Фриц, Эрнст, Werkont-Roll (заводской охранник), еще и другие, все в форме заводской охраны. Среди них были два немецких заключенных, не капо, и один румын, обстирывавший эсэсовцев. Это эсэсовцы выдали им форму и оружие.
Накануне выясняли фамилии тех, кто не выдержал бы пешего марша. Сказали, что в случае эвакуации они останутся в лагере. Кое-кто назвался. За ними и пришли.
Никто не пошевелился. Капо явно нервничали. Кричали громче, чем обычно, бегали от кровати к
