кровати, стучали прикладами по полу. Двое немцев-заключенных, которые были среди них, помалкивали. Фриц и Эрнст расхаживали по проходу и били прикладами по спинкам кроватей. Никто не шевелился.
Тогда они сбегали за дежурным, который принес с собой список, и стали орать, что если что, то всех уведут с собой. Дежурный назвал несколько фамилий: Пелава, Андре, еще пару.
Пелава, старик из Тулузы, с сильно отекшими ногами, с трудом приподнялся с кровати. Стал завязывать ботинки. Подошел Фриц, принялся торопить его, постукивая прикладом по спинке кровати. Эрнст проделывал то же самое с малышом Андре. Оба кричали:
– Los! Los!
Но Пелава не мог собраться быстрее.
Двое немцев-заключенных стояли у входа. Не привыкли еще, не кричали. Что до румына, то он орал. Орал на всех, кто лежал на своих матрацах, орал благим матом. Дежурный молча наблюдал за происходящим.
На их форме не было суриковых крестов. Поначалу Фриц, Эрнст и другие капо были в полосатой робе. Потом им разрешили носить гражданскую одежду, только на спине был небольшой суриковый крест и зеленый треугольник, потом эти знаки отличия исчезли. Теперь они были в форме заводской охраны, да еще с оружием. Перешли на другую сторону, сияли силой в своей униформе. Это был долгий, непростой путь, но они справились.
Четверо товарищей сгрудились посередине блока, по бокам стояли капо с винтовками. Они собирались уйти.
Только в этот момент те, кто спокойно лежал на своих матрацах, кого не вызвали по списку дежурного, что-то вдруг заподозрили. Раздались беспокойные крики:
– Не ходите, скажите, что выдержите марш, не ходите!
Четверо названных молчали. Накануне у них спрашивали, выдержат ли они марш, они ответили, что нет, не выдержат. Вот и всё. Но их фамилии переписали. Пелава вдруг направился к своей койке, капо вернули его в группу стоявших.
– Не ходите, скажите, что выдержите марш, не ходите! – кричали товарищи.
Между тем капо, орудуя прикладами, уже гнали их к выходу. Пелава прошел мимо меня. Он опустил голову, еле волоча ноги. Рыжий посматривал на товарищей, улыбался, храбрился.
– Не ходите, не ходите! – кричали товарищи.
– Los! – кричали капо.
Все четверо вышли.
Поздно. Что значит поздно? Просто потому, что они сказали, что не выдержат марша? Из-за того, что сами себя спокойно назвали, переживая за товарищей, которым было бы легче идти без них? Да, потому что они сами себя спокойно назвали.
Один из наших, выскочив на улицу некоторое время спустя после их ухода, вихрем влетел обратно в блок.
Он видел, как вереница товарищей, в окружении капо, карабкалась к лесу.
А эсэсовцы в этот момент зашли в санчасть.
– Antreten!
Накануне больным сказали, что их перевезут в госпиталь в Гандерсхайм, что лечить будут там. Все поднялись – кто с пневмонией, кто с бронхитом, кто с туберкулезом. Поднялся Андре Валтье, кожа до кости, он не мог даже говорить; поднялись Жерар, братья Матьё, товарищи с востока, воевавшие еще в четырнадцатом году, поднялся Феликс, которого в очередной раз попытался убить полицай, раскроив ему голову лопатой, у него была температура под сорок, проломлен череп, на глазу повязка. Рубашки спускались на худые ноги. Через окна они могли видеть дорогу, которая тянулась вдоль санчасти, за ней поле, еще дальше лес, он уже зазеленел. Los! Los! Эсэсовцы торопились, стучали прикладами по полу. Товарищи еле стояли, ноги не слушались, сначала одна штанина, потом – с огромным трудом – другая. Из штанов виднелись худые ноги, длинные, бледные. Те, кто справился с одеванием, сгрудились у печки, та еще чуть шумела. Товарищи заулыбались. Как же, поедут в госпиталь, союзники рядом, они все равно не вынесли бы марша. Посматривали на дорогу, которая выведет их в Гандерсхайм. Даже о нас подумывали, о товарищах, которым придется помучиться по дороге. Им повезло, что они больные.
Los! Los! Эсэсовцы торопились, опять стучали прикладами по полу. У них был самый обыкновенный вид, у этих эсэсовцев, просто они немного торопились, но с ними всегда так.
Наконец больных вывели. Освободились все кровати, грязные постели остались неубранными. Осталась одна печка, она так и шумела.
Небольшая колонна проследовала вдоль стены амбулатории, прошла мимо. Теперь они должны были повернуть налево, чтобы выйти на дорогу. Налево, чтобы выйти на дорогу, налево надо было поворачивать, а они повернули направо; чтобы пойти в Гандерсхайм, поворачивать надо было налево, а эсэсовцы повернули направо. Колонна больных из санчасти повернула направо и стала подниматься к лесу.
Прошло минут пятнадцать, как увели товарищей. Мне удалось-таки вылезти из постели, я машинально завязывал ботинки. Кое-кто тоже поднимался, одевался, никуда не торопясь. Все молчали, было слышно, как хрустит солома в наших матрацах. В каморке старшего по бараку тоже не шумели. Ставни почти все были открыты, яркий свет заполнял барак. В окнах виднелись кусочки синего неба; плац по-прежнему пустовал.
Автоматная очередь. Еще одна. Одиночные выстрелы. Еще очередь. Последний выстрел.
– Они их поубивали!
– Ты с ума сошел!
– Говорю тебе, поубивали!
Оба говоривших лежали на своих матрацах, уставившись в потолок; они переглянулись, прислушались. Только они заговорили, но прислушивались все, все напрягли слух. Все эти обритые, вытянутые головы с бегающими глазами прислушивались. Но больше ничего не было слышно.
Их только что расстреляли – Пелаву, малыша Андре, еще двоих наших, больных (но про больных мы еще не знали), пока мы натягивали свои ботинки. Расстреляли Пелаву, который едва проснулся, потом еле натянул свои ботинки, как и каждое утро, потом пошел вместе с капо и остальными, прошел вот здесь, перед моей кроватью, ничего не сказав; он не знал, куда их ведут. Просто ушел, как ушел бы любой из нас, не зная куда. Они все так ушли, ничего не зная, их повели странным путем, как нельзя более странным. Они все дальше уходили от спального блока, карабкались к лесу. Они только что вылезли из своих кроватей, а их заставили карабкаться к лесу, при этом Фриц ничего не говорил. Никто ничего им не говорил. Им самим пришлось все понять. Правда, такое было здесь впервые.
Мы никогда не узнаем, когда они поняли, что их расстреляют, потому что они сказали, что не могут идти пешком. Да и что могли сказать им капо? Они суетились в блоке, торопились, нервничали, но не орали как-то особенно сильно на Пелаву и остальных. Они даже не били их. Более того, как-то успокоились, когда стали выходить из барака.
Нет. Когда они пришли в лес, вот так, вереницей, с капо, румыном и двумя другими немцами, и когда больные в
