неожиданно напоминает уже знакомый нам «Живой труп» Л. Толстого. Только драма происходит не в интеллигентной, а в крестьянской семье: муж Варвары Афанасий запил и пропал без вести. Полиция признала, что он покончил с собой, утопившись в реке. Варвара, немало бранившая живого мужа, после его смерти искренне по нему горюет. Но одной жить тяжело, и она выходит замуж во второй раз. И тут неожиданно появляется Афанасий: оказывается, он раскаялся, ходил на богомолье в Киево-Печерскую лавру. Но конец рассказа не драматический, как у Толстого-старшего и Толстого-младшего, а комический: «Афанасий нетвердым языком повествовал жадно ловившей каждое слово компании о своих мытарствах и приключениях.
Его грызла тоска, и он дал обет бросить водку — будь она проклята, — и никогда больше не пить, а чтобы дело было вернее, он, не сказав никому ни слова, предпринял далекий путь на поклонение угодникам в Киев. Пробирался он долго: где пешком, где ползком, а где и Христовым именем. Побывал в Киеве, помолился и „сподобился“, а главное — исцелился и теперь даже в рот не берет, ни боже мой, ни капли, ни-ни… Одно слово — шабаш… А если теперь чуточку пьян, так это по случаю благополучного возвращения, баловство — и только…
Жильцы внимали, сочувственно вздыхали и находили, что он совершил целый подвиг и действительно „сподобился“. И никто из них не заметил в дверях окаменевшей от испуга и восторга Варвары, стоявшей с огромными глазами, раскрытым ртом и бессильно повисшими руками.
Первым увидел ее Афанасий. Прервав рассказ, но, не вставая с места, он вскрикнул:
— А! Супруга наша приятная! Сдрасти! Давно не видались… Я теперь не пью, так вы пожалуйте выпить рюмочку!.. Федька, ну-ка, смахай, брат, еще за посудинкой! Для дорогой супруги и я разрешу за благополучное возвращение…
После этого счастливого возгласа всем показалось, будто пережитое горе улетело далеко прочь и будто к будничному прошлому и старому прибавилось что-то новое и даже как будто хорошее.
То же самое думала и Варвара, отвечая радостным криком на приветствие мужа.
Пока шло нежное свидание супругов, новый сожитель в отставке самоотверженно во весь дух „махал” за водкой».
* * *
С 1886 года и до своей смерти в 1913 году Александр Чехов — штатный сотрудник газеты «Новое время». Получая постоянное жалованье 60 рублей в месяц, он еще редактировал специальные издания «Слепец», «Пожарный», «Вестник Российского общества покровительства животным».
Он издал несколько сборников своих рассказов, брошюры «Исторический очерк пожарного дела в России», «Химический словарь фотографа», «Призрение душевнобольных в С.-Петербурге. Алкоголизм и возможная с ним борьба», в начале 1900-х годов публиковал в «Ведомостях С.-Петербургского градоначальства и столичной полиции» исторические романы с продолжением.
Он рано поседел и взял псевдоним А. Седой, оставив фамилию своему брату. Его племянница Евгения Михайловна вспоминала: «Помню, как удивилась я однажды, прочитав подпись „А. Седой“.
— Папа, а почему тут подпись „А. Седой“. Ведь дядя Саша — Чехов? — на что отец резонно ответил:
— Ты же видишь, что дядя Саша седой. Вот он и подписывается: „А. Седой“».
Александра уважали все, и даже злоязычный Иван Бунин отозвался о нем на удивление доброжелательно: «Александр был человек редко образованный: окончил два факультета — естественный и математический, много знал и по медицине. Хорошо разбирался в философских системах. Знал много языков. Но ни на чем не мог остановиться. А как он писал письма! Прямо на удивление. Был способен и на ручные работы, сам сделал стенные часы. Одно время был редактором пожарного журнала. Над его кроватью висел пожарный звонок, чтобы он мог всегда знать, где горит. Он был из чудаков, писал только куриными перьями. Любил разводить птиц; и сооружал удивительные курятники, словом, человек на редкость умный, оригинальный. Хорошо понимал шутку, но последнее время стал тяжел: когда был трезв, то мучился тем, каким он был во хмелю, а под хмелем действительно был тяжел.
Я спросил Антона Павловича:
— А не мучается ли он, что вы заслонили его как писателя?
Он улыбнулся своей милой улыбкой и ответил:
— Нисколько, ведь и пишет он между делом, так, чтобы лишнее заработать. Да я и не знаю, что его больше интересует: литература, философия, наука или куроводство? Он слишком одарен во многих отношениях, чтобы отдаться чему-нибудь одному… Вот и брат Михаил служил в Финансовом ведомстве, бросил, работает по книжному делу у Суворина. Пишет рассказы, но никаких усилий не делает, чтобы стать настоящим писателем. У нас ведь нет такого честолюбия, как у многих писателей нынешних. У нас у всех есть любовь к тому делу, над каким мы трудимся».
А сам Александр писал (14–16 января 1887 г.) Антону: «С верою и любовью приступаю к произнесению тебе дифирамба приветственного по случаю твоего тезоименитства, хотя и делаю скорее из приличия, чем по чувству. Если бы ты на свет не родился, или превратился в „Тазу“, назначение которого — „сдохнуть“, то мне было бы легче. Я, по крайней мере, сохранил бы тогда свою собственную самостоятельную личность как единица и был бы просто Алек Палич: теперь же я — какой-то безличный прихвостень без имени. Я — брат того Чехова, который и т. д., словом, твой брат. Все и везде меня представляют, рекомендуют и знакомят именно под этим титлом. Индивидуальность моя пропала. Менелай — муж царицы, а я — брат Антона. Уничтожить эту безличность невозможно: соверши я преступление — пожалеют тебя, скажут: у такого великого человека, как Ан., брат мерзавец. Соверши я подвиг — опять скажут: это знаете кто совершил? Брат того знаменитого и т. д. Одним словом, ты видишь, что мне на спину привешен несмываемый ярлык твоих заслуг, и моя собственная личность приравнена нулю. Суди по этому, могу ли я тебя искренно поздравить с ангелом за такие подлости с твоей стороны? Право, лучше бы тебе на свет не родиться, чем видеть меня в этаком положении. Попробуй сдохнуть! Впрочем, и это не поможет. Тогда, пожалуй, будет еще хуже: я превращусь в брата покойного великого писателя… Нет, уж лучше живи и здравствуй, чорт с тобой… Дела не поправишь, ибо ты бессмертен».
Александр Павлович был женат дважды. Первая «невенчанная» жена, Анна Ивановна Хрущева-Сокольникова, родила двоих сыновей, Николая и Антона, и дочь Марию.
О рождении девочки Антон Павлович писал брату: «Первым делом поздравляю тебя и твою половину с благополучным разрешением и прибылью, а г. Таганрог со свеженькой гражданкой. Да живет (…крестись!) новорожденная многие годы, преизбыточествуя (крестись!) красотою физическою и нравственною, златом, гласом, толкастикой, и да цапнет себе
