Удивительные истории о собаках - Александр Бессонов

Лота уперлась передними лапами в лиф платья, ухватила зубами подол и с силой потянула его на себя, зло и резко мотая головой из стороны в сторону. Ткань затрещала и поехала. Лота подпрыгнула, подмяла под себя оторванную часть, перехватила подол и снова рванула, раскачивая-растягивая и разрывая.

Катя хотела снова что-то крикнуть Лоте, но крик застрял в горле горячим комом, который медленно провалился в грудь и обжег внутренности; она немного попятилась и уткнулась задом в ножку стола.

Над клочьями растерзанного Лотой платья поднялся черный дымный сгусток, который вытянулся вверх и завис в полуметре от пола. Шерсть на спине собаки поднялась еще выше, разделилась надвое и распахнулась вдруг двумя небольшими белыми сияющими крыльями. Лота схватила и потянула рукав платья, и от ткани полетели вверх и в стороны красные и черные брызги, и одновременно с этим раздался раздирающий душу скрипучий визг, словно открыли очень старую заржавевшую дверь.

У Кати не возникло в голове мыслей, она просто поняла: это кричит черный сгусток.

Он надувался и увеличивался, а затем сформировался в нечто похожее на голову, и Катя увидела его пустые белые глазницы и открытый вопящий беззубый рот. Сущность метнулась к Кате, искривив рот в жуткой улыбке, но наткнулась на невидимую стену, и рот перекосился от злобы и ярости.

Лота потянула второй рукав платья, и тварь взвыла, вытянулась струной до потолка и издала истошный и пронзительный крик, настолько высокий и вибрирующий, что у Кати немедленно сжало виски и заложило уши. И все же сквозь этот крик Катя каким-то образом все еще слышала неумолкающее рычание Лоты и свой собственный хриплый удушающий кашель, который показался ей чужим.

А затем наступила абсолютная мертвая тишина. Катя видела, словно в замедленной глухонемой съемке, как тварь извивается и бьется о преграду, чтобы добраться до Кати, как Лота рвет в клочья платье и как летит во все стороны ее слюна. В какой-то миг Катя почему-то обернулась и увидела позади себя Жанну.

Жанна держала в правой руке шпагу, покрытую морозным инеем, в левой – деревянный скипетр, на конце которого плясали электрические разряды, а ее босые ноги яркими языками облизывал огонь. Катя попыталась ей что-то сказать, но кашель сковал горло и легкие таким плотным кольцом, что она ухватилась руками за шею, пытаясь стянуть с себя эту смертоносную удавку. Шпагу и скипетр Жанна скрестила и направила вверх, и огонь от ее стоп, поднимаясь, прошел по ногам, позвоночнику, вытянутым рукам, пыхнул над ней ярким пылающим шаром, и в этот момент все вокруг замерло и остановилось. Катя не могла пошевелиться, мысли в голове увязли, словно в болотной жиже, и сквозь эту вязкую, неподвижную полуявь-полусон она очень отчетливо услышала у себя в голове голос Жанны: «Я остановила время на пару минут. Ну и дьявольскую же дрянь ты сотворила в своем магическом суициде, я сама в шоке, хотя повидала многое на своем веку. Надо как-то аккуратнее, что ли, шить волшебные артефакты. Ты решай давай. Ежели ты решительно настроена двинуть кони, можешь просто сложить лапки, и тварь тебя добьет. Либо… действуй уже наконец».

Значит, эта адская штука хочет ее убить. Ладно еще самой себе смерти желать, но никто и ничто не имеет права решать за нее! Ярость зародилась где-то в области солнечного сплетения, а когда поднялась к горлу, стало невозможно дышать. Ничего-ничего… Если даже Лоточка борется за нее, то и Катя за себя сразится.

– Как? – одними губами спросила Катя у Жанны.

«А какой твой главный инструмент, ну? Если я подскажу, ничего не получится», – ответил голос.

Инструмент… Какой у нее инструмент? Тихий голос в голове начинает что-то напевать. И это не голос Жанны. Господи, ничего не слышно. Надо попробовать сделать погромче. Да, вот так подкрутить. Уже гораздо лучше.

«Здесь стежочек, тут стежочек – и получится щеночек», – поет мама и аккуратно направляет Катину руку с зажатой между большим и указательным пальцами тонкой острой иголкой…

Катя кивнула Жанне, и та опустила вниз меч и скипетр. И все вокруг снова пришло в движение, и вновь едва слышно, будто сквозь толстенный слой ваты, заверещала и взвилась тварь, а Катя закинула руку назад и, нащупав на столе игольницу, беззвучно крикнула:

– Лота!

Собака схватила оторванный подол платья и ринулась к Кате, но тварь устремилась вниз и обвилась черной змеей вокруг Лоты. Катя подползла к невидимой стене и, не сильно на это рассчитывая, дотронулась до вибрирующей материи, но та вдруг подалась и пропустила кисть руки. Собака замахала и затрепетала крыльями, тварь с раздраженным булькающим уханьем взвилась вверх, и Лота одним рывком дотянулась до Кати, чтобы передать ей добычу.

Катя скомкала ткань платья и воткнула первую иглу. Сущность заметалась под самым потолком и заверещала еще громче и отчаянней. Катя вонзила следующую – и в центре твари образовалась пульсирующая дыра, из которой потекла густая черная жижа. Катя продолжала вонзать иглы одну за другой, а от сущности отлетали и, вспыхивая, сгорали клочки черноты, чтобы вскоре оставшиеся частицы взорвались и разлетелись, как пыль на дороге, поднятая ураганом.

И тут же мир снова наполнился живыми звуками и стал красочней и объемней. И Катя шумно выдохнула и потерла ладонями уши.

Лота сложила крылышки и принялась быстро-быстро отряхиваться, и от нее во все стороны полетели шоколадно-перламутровые брызги, чтобы пару мгновений спустя превратиться… нет, не в кабачок, а в белоснежную собаку с длинной шерстью, ниспадающей и струящейся по полу, будто шлейф свадебного платья. Лота со щенячьим визгом кинулась к Жанне, и та подняла ее на руки и прижала к себе, целуя с громким причмокиванием:

– Лоточка, девочка моя, умница, ты справилась. Трудно тебе было притворяться, что не знаешь меня, да? Ну ничего, ты молодчина, все хорошо…

Катя встала на ноги, покачиваясь, и развела руками:

– Ничего не понимаю… Это ваша собака? Но как же?..

– А вот так же! – хохотнула Жанна, целуя Лоту в нос, и крикнула громко и зычно: – Лида, заходи! У нас все получилось!

И дверь ателье распахнулась, впустив взлохмаченную и встревоженную Лиду.

– Господи, неужели! – Лида ринулась к Кате и обняла ее, а затем отодвинулась, изумленно ее рассматривая: – Смотри-ка, порозовела, похорошела. Живая! Катюшенька, как же мы