пространстве между палатками, на склоне с красивым обзором на противоположный склон дубравы, устроили «беседку» – стол и с трех сторон скамьи, место для приема пищи и отдыха товарищей, приезжающих за имуществом. Всё оборудование беседки сделано без единого гвоздя, из осинника-кругляка или расщепленного на планки. Основанием для стола и ножек скамей служат рогульки осинника, врытые в землю. На рогульки положены перекладинки, а на перекладинки – планки осинника. Работами по сооружению беседки руководил мастер топора, замечательный человек – санитар Куликов[132], уралец.
Наша беседка так привлекательна, что она редко когда пустует. Врачи, сёстры, санитары – наши постоянные посетители в свободное время.
Чудесна и прекрасна наша роща-дубрава, с её неумолкаемым гомоном птиц, с её задумчивыми дубами-великанами. Густолиственные кроны их почти не пропускают света.
И всё бы расчудесно, хорошо. Но всё оживлённее воздух, всё чаще небесные просторы бороздят воздушные пираты, всё слышнее гул моторов – верные предвестники близящейся битвы. Всё чаще завязываются в воздухе смертельные схватки.
22 мая 1943 г. гитлеровские захватчики совершили очередной налёт на Курск. Большая, в две-три сотни группа бомбардировщиков под прикрытием массы истребителей обрушила на Курск тонны металла. Но гитлеровцы встретили должный отпор. В воздушных боях мы потеряли 10 самолетов, а захватчики поплатились 56-ю самолетами, сбитыми в воздушном бою. Этот счет уничтоженных в воздушных боях вражеских самолётов наши зенитчики увеличили еще на 9 единиц.
В воздухе мы имеем явное преимущество, но пока еще не в количественном, а что много существеннее – в качественном отношении. Наши лётчики проявляют большую изобретательность и маневренность в бою, отвагу и мужество.
О боевом мастерстве наших летчиков и качестве воздушных машин говорит тот факт, что несмотря на то, что воздушная обстановка в Курской битве характеризовалась некоторым численным превосходством гитлеровских бомбардировщиков, мы стали хозяевами воздушных просторов именно за счет мастерства советских летчиков. А также за счет высоких боевых качеств нашей истребительной авиации.
Во всяком случае, плачевные для захватчиков результаты происходящих воздушных боев, с которыми гитлеровцы, видимо, связывают большие надежды, являются как бы хорошим «предисловием» к предстоящей наземной битве и для нас весьма обнадёживающими.
Видя и чувствуя приближающийся грандиозных масштабов бой, мы, учитывая опыт предыдущих боевых операций, ежедневно проверяем нашу боеготовность, сортируем и располагаем имущество так, чтобы под рукой иметь самое необходимое, ходовое в боевых операциях. Что можно из порошков – развешиваем, чтобы не задерживать товарищей с передовой. Готовим концентрированные растворы. Наварили противошоковой жидкости. Заготовили упаковку для ампул с камфарным маслом, морфием, пантопоном. Наделали всевозможной бумажной тары – мешочков, конвалюток. Для мыла – нафта приспособили ведро, как мензурку.
У нас было горячее желание повторить опыт приготовления спиртного гематогена, как прекрасно действующего средства для тяжелораненых. Но для приготовления гематогена нужна кровь рогатого скота, а мы не нашли в ближайшей округе боен.
Становится всё более очевидным, что гитлеровцы намереваются захватить нашу армию в мешок и уничтожить её. Для этого гитлеровцам необходимо соединить занимаемые ими опорные пункты: Орёл – на севере и Харьков – на юге. Этот мешок имеет в глубину около ста километров и по фронту около двухсот, и известен под названием Курской дуги.
Нашему командованию известны, конечно, планы захватчиков. Однако, несмотря на ряд преимуществ для нас, мы не готовимся в наступление, а собираем мощный кулак для нанесения противнику сокрушающего удара.
На старом Орловском шляхе
5 июня 1943 г. Сегодня ходил в санитарный отдел нашей 2-й танковой армии. В дер. Дёрлово, километров за семь от дубравы. Дорога идёт полем и выходит на старый Орловский шлях. Просторы необъятные. Ни лесов – видны лишь отдельные небольшие рощицы, выступающие вихрастыми верхушками древ из балок. Ни рек, ни деревень. Лишь кое-где поднимаются на косогоры отдельные видимые избенки. Поля безлюдные. Только по шляху и дороге на Золотухино мелькают отдельные экипажи, машины, совершенно не дающие представления о том, что в 30–40 километрах фронт.
Когда спускался в балку, в которой раскинулась километра на два в длину деревенька Дёрлово и стали показываться хаты, создалось такое впечатление. Будто всё это не настоящее, а нарисованное, что это покинутые сцены-декорации. Так безжизненно выглядит деревня. Ни у хаты, ни на огороде, ни в саду – ни единой души. Однако деревня не вымерла и не выселилась. Но людей мало, жизни мало. Старухи, старики, дети. Взрослые на дорожных и окопных работах.
Когда был на шляху, со станции Золотухино донесся свисток паровоза. Как взволновал и пробудил он много-много уснувших или дремавших дум и мыслей. Москва, около 20 лет назад, вот такой же свисток, давно не слышанный при возвращении из Якутска. Родные, дом…
Пусто в полях. Встретил только одного земледельца. Он в каких-то широченных портках, в куртке парусиновой и в шляпе, как у пастушка, лениво ходил за лошадью, таскавшей каток. Прикатывались молодые всходы овса.
Пустынно и тихо в поле. Перемирие? Враг отступил? Нет, это должно быть затишье перед бурей, перед новой большой схваткой.
Удивительно, как быстро дичает пахотное поле. Два года пустовала земля, и не узнать уже, что здесь была когда-то пашня – буйные густые заросли полыни, белоголовника, пырея.
Очарованье
…Чудесный старый Орловский шлях! Волею Екатерины[133] широкой пятидесятиметровой полосой тянется шлях по бескрайней степи, причудливо извиваясь по ней, то круто сбрасываясь в овраг, то стремительно взмывает вверх, стрелой выструниваясь к далекому горизонту.
Глубокий старик-шлях. Он весь в морщинах-колеях. Колеи посередине. Колеи по сторонам. Люди изрезали старый шлях колесами, кованными железом, в поисках: где лежит путь-дороженька полегче, поспособнее, покороче – к счастливому житью-бытью.
Великолепен в своем особом величии старый Орловский шлях! Пусть он даже в глубоких морщинах, в ухабах. В избоинах. Старый шлях открывает перед русским человеком широкую перспективу. Он волнует и зовет. Окрыляет мечту птицей-голубем. Зовет к широкой-широкой, просторной жизни, с её далекими манящими горизонтами, за которыми и есть земля обетованная. Москва-матушка…
Идет старым Орловским шляхом человек, кто бы он ни был, стар или млад, и как бы он ни был настроен: горя ли полон мешок подорожный его за плечами, радость ли какая невзначай посетила его хижину, – всё равно. Ширь и простор тракта пробудят у него дремавшую где-то в глубине сердца надежду на светлое будущее, на полную радостей вольготную жизнь. Подымается настроение, пробуждаются надежды. Им обнадёживающе вторит либо жаворонок в солнечном небе, либо посвист скворчихи, либо страстные трели соловья из дубовой вековой рощи в соседнем распадке…
Ликует природа, пестрит разноцветными красочными узорами на большущих зеленых коврах – самолётах лужаек и рождается песнь, быть может грустная, но со слезами
