чинить. Хлеб разделила пополам и одну половину взяла в дорогу, другую оставила дома. В общем, чем могла поделилась, а уезжать было нестерпимо тяжело, особенно уходить из дому. Когда уместилась на верхней полке, положив под голову и сапоги, и пилотку, половину шинели подостлала под себя, а другой полой прикрылась — иногда и хорошо быть маленькой!.. Ждала, когда тронется поезд… Сначала беззвучно плакала, и слезы текли в уши, за воротник гимнастерки — все думала о доме, о родителях, потом немного подремала, пока не услышала совсем близко, почти рядом, кто-то негромко и печально пел, слегка подыгрывая себе на гитаре:
Где-то за Курильскою грядой,
Там, где скалы борются с волнами,
Повстречал рыбак на берегу
Девушку с оленьими глазами.
Я с недоумением подумала: то с глазами дикой серны, то вот с оленьими глазами… Однако стала слушать дальше, чтоб хоть немного прервать свои тоскливые мысли о разлуке с домом и с родными:
Подняла красавица глаза,
И они наполнились слезами.
И рыбак с отчаяньем узнал:
Девушка была совсем слепою…
Где-то за Курильскою грядой
Пару повстречаете такую,
Тот рыбак, высокий и седой,
Под руку ведет красу слепую…
И я опять плакала. Мне было жалко слепую красавицу, жалко раненую Лизку Исупову, родителей жалко, себя… А сосед по вагонной верхней полке — нас разделяла невысокая вагонная перегородка — пел уже о другом, о море, где ажурная пена, где встречается редко городской экипаж… Королева играла в башне замка Шопена, и, внимая Шопену, полюбил ее паж…
О подобном я уже где-то слышала, и не раз, и только пыталась представить певца: кто он, откуда, куда едет, и поет отчего-то все о возвышенно-печальном.
На третьи сутки поздним вечером я была уже в родной своей части, среди своих девчат, как оказалось, очень меня ждавших, и мы почти до утра, почти до подъема, проговорили.
Утром я явилась к командиру части, доложила, что прибыла к указанному времени. Он порассматривал меня покрасневшими то ли от бессонницы, то ли от забот, глазами на бледном, отечном лице. Тут вошел в кабинет подполковник Ктиторов, и я с еще большей ненавистью глянула на него, лишний раз убедившись, что ни жалость, ни любовь, ни доброта — чувства ему не знакомые, чуждые, только злость и ненависть, в нем — встала по стойке смирно и обратилась к командиру части:
— Разрешите приступить к работе?
Он кивнул, я откозыряла и вышла из кабинета.
Через неделю нашу часть откомандировали на два месяца в небольшой польский городок — на помощь. Наш руководитель группы и адъютант командира части, оказывается, уехали туда, чтоб подобрать место расположения части, помещение, где нам предстоит работать, и попутно разузнать, где разместить наше подразделение на жилье.
Была середина жаркого лета. Мы долго ехали на машинах в маленький польский городишко. Приехали на место только ночью. Луна светила до жути ярко. Мы, глядя друг на дружку, сперва хохотали до слез, разминая затекшие ноги: только зубы да глаза у всех блестели, а лицо, и все, что на нас, было густо покрыто пылью, она скрипела на зубах, от нее першило в горле и щипало глаза. Была команда размещаться в длинном без перегородок помещении, даже без потолка, лишь под крутым сводом крыши, да щелями в одно бревно, по полметра в длину — вместо окон, на полу по обе стороны, от стены до стены, была разбросана солома и лишь посередине оставался проход. Мы сложили в изголовье свои небогатые пожитки, в основном вещмешки, кинули на них пилотки и ремни да и поспешили к озеру, которое неподалеку светилось чистой, спокойной водой, — чтобы умыться, напиться, стряхнуть с себя пыль и усталость. Какое это блаженство после длинной, утомительной дороги! На том берегу, довольно крутом и голом, безмолвно, без купола, с пустыми глазницами стоял бывший костел. Его отражение в воде было красивым, без выбоин и трещин.
Мы полоскали во рту, жадно пили из ладоней прохладную воду, умывались, брызгались — одним словом — наслаждались.
Подъем в пять утра. Уже заведен движок, уже подвезена работа. В растворенную дверь избы было видно стаканы и тарелки с едой на столах, за которыми после еды мы будем работать. Гуськом, не то что ночью, полусонные тянулись мы к озеру. Я догнала подругу, и мы первыми оказались у воды. Только начали умываться, она отступила от воды, вскрикнула и перегнулась в пояснице — ее начало до судорог рвать. Утирая выступившие слезы, она в перерывах между приступами тошноты, показывала на воду рукой и пятилась…
В воде, на дне озера перекатывались вымытые до прозрачности черепа, кости, кое-где еще и не расчленившиеся кости рук и стопы ног. Я онемела от ужаса. Тошнотворные судороги уже корежили и меня. А она, прикрывая рот ладонями, выпачканными зеленой слюной, отчего-то все просила: «Марийка! Не рассказывай никому… Не рассказывай», — а почему — я так понять и не могла. И не знаю, что и как было потом. Завтракали неохотно, вяло, многие не притронулись вовсе к мутному чаю и лишь во время работы одна из девчат в дальнем конце стола как бы вслух подумала: «Сколько же тут полегло…»
Я, если доживу и смогу, то напишу давно задуманное — о военных девчатах. Поведаю о тогдашней нашей жизни… О моих спутницах, которые свои лучшие, самые красивые и неповторимые годы жизни проводили в трудностях, опасных и иногда надолго затянувшихся не только неудобствах; и таких условиях, которые не подходящи и противоестественны для человека вообще, для молодых женщин и юных девчат — в особенности. Но коль все списывали наши руководители и командиры на войну, мы тоже терпели, исполняли, как могли и умели, приказания, часто неразумные, даже нелепые, день за днем, неделю за неделей продолжали сносить трудности и опасности, продолжали жить и терпеть и старались не растратить пока еще живую надежду на то, что «не все еще потеряно, мой друг», как поется в романсе, что останемся живыми, вернемся домой — и у нас еще столько всего впереди… хорошего и счастливого! Что мы еще молоды! Как сказал светлый человек и замечательный поэт:
Уплывают пароходы,
Уплывает в небо дым.
Годы, годы. Ах вы, годы,
Как легко быть молодым!
* * *
Когда мы вернулись в Станиславчик, в соседней части, на «сортировке», уже
