лозунг бойкота не был тем лозунгом, который способен был бы выражать самое существо линий революционной социал-демократии в русской революции. У революционной социал-демократии в России были и остаются такие лозунги, которые действительно включают в себя, выявляют целиком, суммируют все содержание политической работы и политических целей рабочего класса в русской революции. Но подобным лозунгом никогда не был бойкот. Гегемония пролетариата, диктатура пролетариата и крестьянства и доведение до конца буржуазной революции – вот те лозунги, которые предопределяли содержание и тактику работы революционной социал-демократии, которые резюмировали наши воззрения на характер русской революции и давали пролетариату в этом процессе определенную общую линию. Сравнительно с этими началами бойкот был побочным и производным методом действия в известной и временной политической обстановке. Уже одно то, что, оставаясь изолированной в своих основных марксистских воззрениях, революционная социал-демократия в то же время сходилась с революционными мелкобуржуазными группами (с.-р.) в тактике бойкота, указывает на то, что бойкотизм был революционным методом действия общим целому ряду революционных слоев и ни в коем случае не может почитаться выражением существа большевистской линии в русской революции. Вспомним также, что накануне булыгинской Думы лозунг бойкота явился концентрационным лозунгом для революционной демократии, что к нему присоединились даже известные группы из «Союза Союзов». При этих условиях слова «старый бойкотист», которые любят повторять некоторые тт. отзовисты и ультиматисты, думая этим связать себя с существом большевистской линии, обозначают на языке истории, пожалуй, нечто противоположное тому, что ими желают выразить. При том смысле, который вкладывают в эти слова общественные отношения, они обозначают не специфическую линию социалистического пролетариата, линию, сознательным выражением которой является большевизм, а то, что в умах некоторых товарищей сильнее, чем эта линия, фиксировались те точки движения пролетариата, когда его лозунг дня совпал с лозунгом дня других революционных слоев.
Некоторых товарищей привлекает, впрочем, в бойкоте известная оценка представительных или якобы представительных учреждений и их роли в русской революции. Но и тут явственно выступает переоценка известного метода действия в общей системе социал-демократической политики. История большевизма показывает с не оставляющей сомнения ясностью, что даже этот вопрос об оценке роли представительных учреждений в русской революции связан не с бойкотизмом как частным методом действий, а с большевизмом, независимо от того, становился ли в данный момент большевизм бойкотистским или нет. Что же, различно оценивала наша фракция роль квазипредставительных учреждений в процессе революции, когда бойкотировала 1-ю и шла во 2-ю Думу? Нужно усвоить меньшевистское представление об эволюции большевиков от 1-й до 2-й Думы, чтобы утверждать, что, идя на выборы во 2-ю Думу, мы изменили свое представление об отношении между «парламентской» и внепарламентской работой. Ибо бойкотизм есть метод действия, диктуемый той или иной политической обстановкой, а не выражение большевистского воззрения на роль представительных учреждений в процессе революции.
Еще на III съезде, когда впервые стал вопрос о связи большевизма с бойкотизмом, т. Ленин объявляет мнение предлагавших бойкотировать всевозможные в ходе революции «представительные учреждения» «угловатым». «Ответить категорически, следует ли участвовать в Земском Соборе, нельзя, – говорил тогда Ленин, – все будет зависеть от политической конъюнктуры, системы выборов и других конкретных условий, которых заранее учесть нельзя. Говорят, Земский Собор – обман. Это верно, но иногда для того, чтобы разоблачить обман, надо принять участие в выборах. Кроме общей директивы ничего дать нельзя»[150].
И в то же время съездовская комиссия, в которую рядом с тогдашними бойкотистами входили и не желавшие связывать себе рук и явные антибойкотисты, эта комиссия внесла общий проект резолюции об отношениях к тактике правительства в предреволюционный момент, где пункт б) резолютивной части начинался словами: «пользуясь предвыборной агитацией и, принимая в тех случаях, когда это целесообразно, участие в самих выборах»… Но значило ли расхождение в вопросе о бойкоте в мае 1905 г., что товарищи расходятся в оценке Земского Собора, в оценке роли представительных учреждений в революции, в распределении внимания к думской и внедумской аренам? Отнюдь! И эта резолюция – с бойкотом или без него, или с оставлением этого практического вопроса открытым, как принятая в конце концов съездом, – одинаково била меньшевистское представление о Думах как «центре», «орудии» и т. п.
Из всех этих справок явствует одно: для громадного большинства нашей фракции бойкот был всегда одним из методов действия, методом, которым пользовались и непролетарские революционные организации, методом общим нам с с.-р., например, а потому никогда не выражавшим существо линии пролетариата в русской революции. Он всегда имел определенное значение бойкотирования д а н н о г о учреждения при данных условиях, и большевику надо ослепнуть, чтобы поддаться на давнюю меньшевистскую провокацию и счесть бойкотизм большевизмом и в бойкотизме увидеть резюме нашего отношения к представительным учреждениям в революции.
И именно потому мы считаем, что большевики могли быть бойкотистами или антибойкотистами, когда вставал вопрос – бойкотировать или выбирать, но что после выборов рассуждать о бойкоте – значит пытаться старыми словами замазывать новые проблемы и вопросы.
Если же брать всерьез эти разговоры о бойкотизме после полуторагодичного существования с.-д. фракции в Думе, то надо будет еще раз подчеркнуть, что в представлениях этих разговорщиков увлечение общереволюционным методом бойкота затемняет представление о специфических задачах пролетариата, что их большевизм утонул в их «бойкотизме».
Поэтому совершенно правы те былые бойкотисты, которые полагают, что их былой ответ на былой конкретный вопрос – выбирать или не выбирать – не может связывать им рук в решении другого конкретного вопроса – отзывать или работать с фракцией в Думе. Поскольку бывшие бойкотисты остались большевиками, поскольку они никогда не поклонялись бойкоту как догмату, поскольку на фетишизировании одного временного метода борьбы они не хотят строить своей политики – постольку они служат живому делу познания тактики пролетариата на каждом повороте исторического процесса и постольку им не надо было никакой особой эволюции, чтобы оказаться антиотзовистами. Они остались большевиками, и этого им достаточно, чтобы быть против отзовизма.
Политическая элементарность и примитивность отзовизма наложила такой сильный отпечаток на мышление тт. отзовистов, что, пытаясь теперь для своих выводов взять под свою защиту бойкот, они обнаруживают, что даже вопросов бойкота они не умеют взять во всем их объеме. Что может быть грубее, как попытка т. Отзовиста связать вопрос о бойкоте с использованием легальных возможностей? Он старается показать, что вопрос о бойкоте 3-й Думы был вопросом о возможности или невозможности вести, как следует социал-демократам, выборную кампанию, о возможности или невозможности для фракции выполнить «задачу» организации революционных сил вне стен Гос. Думы и т. д.
Уж больно просто представляет себе
