Ознакомительная версия. Доступно 18 страниц из 120
Красивый палаццо Венеция, местопребывание австрийского посольства при Ватикане, был занят принцем Шенбургом и его женой, урожденной принцессой фон Эттинген. Их квартира была произведением искусства времен Ренессанса; их приемы, которым присутствие кардиналов придавало особый блеск, отличались роскошью, достойной представителей обоих больших домов — Шенбург и Эттинген. Я познакомилась с принцем Шенбургом в Петербурге, когда он был секретарем у своего дяди, принца Франца Лихтеншейна, этого рыцарского вида аристократа, любителя и знатока искусства, так уважаемого всеми нами.
Боюсь, что, к моему искреннему сожалению, я также никогда более не встречусь с Крупенским, этим жизнерадостным, сердечным человеком. Крупенские были милыми, гостеприимными людьми[122]. Она так умела побеждать свои телесные недуги в угоду своим обязанностям, как жена посланника.
Назову еще дом княгини Бишет Радзивилл, этот гостеприимный дом, где все были так дружески принимаемы. Гостеприимство было старым обычаем этого дома. Мать княгини, графиня Браницкая, славилась роскошью своих приемов в Ницце, Париже, Варшаве и на Украине, недавно умершая, в то время как петлюровские солдаты разоряли ее историческое поместье в Белой Церкви!
Я не должна забыть упомянуть донну Марию Мацолени, сиявшую во время моего первого пребывания в Риме своей красотой и приветливостью, которыми любовалась Европа и которые я нашла неизменными во время моего последнего посещения ее в ее доме.
Помню я также хорошо бельгийского посла Лео Джайта и его супругу, чей салон был долгое время одним из самых посещаемых в Риме. Мадам Лео Джайт находилась тогда в Париже, чтобы ухаживать за своим больным мужем, бывшим посланником в Петербурге и в Париже.
Вспоминаю я также супругов Вурц, собравших сокровища всего мира в один из красивейших дворцов старого Рима, в котором они так сердечно принимали своих друзей. Их коллекция парчи и старинного серебра, приобретенная ими в России, несомненно, единственная на свете. Госпожа Вурц была сестрой Шарлемана Товера, посла Соединенных Штатов в Петербурге, а затем в Берлине. Я его часто видела у себя в Петербурге, а затем на моей даче, на островах. Он был прекрасным писателем и автором, быть может, самого лучшего исторического изыскания о Лафайете. В Петербурге, как и в Берлине, он был очень ценим в высшем обществе.
Один из последующих за ним послов мистер Ленгерке Мацер жил в течение одной зимы в моем доме, когда я повезла больную дочь за границу, и как впоследствии испанский флаг, так веял тогда над моим домом на Сергеевской полосатый со звездами в углу флаг Соединенных Штатов. К сожалению, этот флаг не принес мне спасения, а наоборот, лишь привлек на мой дом внимание красных банд.
Но вернемся к Риму. Мои мысли направляются теперь к прелестному парку вокруг дома fuori mura[123], в котором жили Абамелик-Лазаревы, и я с любовью вспоминаю прелестную, обворожительную Монну, хореографический талант которой восхищал всю Европу. В прелестных чертах ее лица отражалась ее душевная доброта. С грустью вспоминаю я ее мужа, которого я в последний раз видела при страшных обстоятельствах. Это было вскоре после объявления войны. Я совершала прогулку по Елагину острову и вдруг увидела среди поляны сидевшего и набрасывавшего что-то в альбом с натуры художника. Я подошла к нему, чтобы взглянуть на его работу, и он оказался князем Абамеликом. Он сказал мне, что переписывает свое завещание, и тут же посвятил меня в подробности его. Он хотел основать в Риме нечто вроде академии русского искусства, наподобие французской Виллы Медичи. «Я пришел сюда, чтобы мне никто не мешал», — сказал он мне. Я сочла это за упрек и решила удалиться. Но он сказал, что свою работу окончил, и, приведя бумаги в порядок, проводил меня домой, где я предложила ему чашку чая. «Я понимаю, что можно умереть без завещания, — сказал он, — но не могу понять, как можно и день прожить, не приведя в порядок свое завещание».
На следующий день я уехала в Крым, и неделю спустя мы получили известие, что князь Абамелик умер от расширения сердца.
Я не могу обойти молчанием также и несравненного Джованни Боргезе, преданного друга моего брата Александра. Я знала его цветущим юношей и встречала его снова после его страшного падения с лошади, обезобразившего его черты, но не умалившего очарования его личности. Жена его, урожденная принцесса Алиса Караман, теперь уже вдова. В прекрасной обстановке палаццо Боргезе я часто встречала княгиню Вигиано, одну из виднейших римских дам, с которой в течение многих лет меня связывала искренняя симпатия и к которой я сохранила сердечную признательность.
Маркиза Лео ди Рудини была бы удивлена, если бы я о ней не вспомнила; и она была бы права — сколько симпатии и расположения она мне выказывала!
Last but not least[124], обе королевы. Мои отношения к королеве Маргарите начались давно: в 1870 или 1871 году я сопровождала великую княгиню, супругу великого князя Константина в Монцу, когда королева Маргарита была еще принцессой Пьемонтской. Неудивительно, что я помню эту встречу, но поразительно, как она после стольких лет не забыла меня. При каждом моем приезде она меня удостаивала долгой аудиенцией. Не стану я говорить об очаровании ее личности, о ее душевной красоте — это давно всем известно. Но на что я особенно обратила мое внимание, это на ее основательные познания всего того, что касалось России.
Что касается королевы Елены, то меня приводила в изумление своеобразно любезная манера ее приемов. На эти приемы разрешалось появляться два раза в неделю иностранцам, высшим провинциальным служащим и находящимся проездом в Риме генералам. Чай и печенья разносились придворными дамами и кавалерами. Носители стариннейших имен Италии, из которых каждый в отдельности олицетворял целую историческую эпоху, помогали прелестной королеве в ее хозяйских заботах. Она переходила от одной группы к другой; просила то того, то другого сесть с ней рядом и поговорить. Главной темой ее разговора были ее дети — видно было, что она особенно заинтересована их воспитанием. Со мною она говорила преимущественно о жившей у нее ее племяннице, сербской принцессе Елене, и я могла с убеждением ей передать, как ценима и любима была у нас в России эта принцесса, вышедшая замуж за погибшего ныне страшной смертью от рук большевиков великого князя Иоанна Константиновича[125].
Уезжая в последний раз в 1914 году (несколько месяцев до начала войны) из Рима, я не забыла, придерживаясь старинной саги, бросить монету (солдо) в Fontana Trevi. Боюсь, что ныне это поверье утратило свою силу и что я уже никогда снова не увижу прекрасной Италии.
Ознакомительная версия. Доступно 18 страниц из 120
