встряхнут, а Оля толкнула Женю, треснула его по круглой, в красных пятнах щеке и упала на колени перед Агатой, обняла и стала гладить по голове, утешая.
– Это что еще такое?! Вдвоем на девочку?! Это как?!
– Ой, папа, они постоянно ее задирают! Агата им ничего не делает, а они лезут и лезут! – прокричала Оля, помогая Агате встать.
Мужчина тряс Данила, как тряпичную куклу, требуя ответа. Мальчик вцепился в его руку, чтобы его не так сильно душила оттянутая футболка, и висел на ней, испуганный, но все равно противный, и в бессильной злобе блестел глазами на спасителя Агаты.
– Отпустите меня! Я маме расскажу!
– Это я все твоей маме расскажу! Сейчас же! И твоей тоже! – крикнул он Жене, который уже успел отпятиться на приличное расстояние и дал деру. – Оля, сходи за удочками и ведром с рыбой, сейчас разберемся с этим паршивцем. Так за что девочку бил?! Знаешь, что после этого ты никогда не будешь мужчиной? Мужчины девочек не бьют! Червь ты после этого ползучий, скользкий и мерзкий, а не мужик! Тьфу!
Он крепко взял пацана за руку, тот начал было выкручиваться, но подсунутый под нос кулак остудил его пыл, и Данил, понурившись, присмирел. Мужчина потащил его с пляжа к дороге. Оля промокнула тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы Агаты и сказала:
– Ты иди за папой, а я догоню. Мы рыбу ловили, а тут вы, как бешеные. Надо забрать. За что они тебя?
– Они наши шалаши ломали, а я увидела, – всхлипывала Агата. Вся ее рыжая голова была в песке.
Оля возмущенно вскрикнула:
– А! Ах вы ж… вонючки! Ну, теперь с вами точно никто не будет дружить!
Уходя, она поддала Данилу кулачком в плечо.
Игнорируя висящий над почтовым ящиком звонок, папа Оли стал колотить по белой калитке дома Данила. Собака подняла лай, и почти сразу к ним вышел Матвей. Он озадаченно взглянул на странную компанию. На Агатке его глаза задержались.
– О, Матвей! Здравствуй! Не ожидал тебя здесь увидеть. А как же молодая жена?
– Разошлись мы уж с месяц как, – буркнул Матвей. О неудавшейся личной жизни ему говорить не хотелось. – Что случилось?
– Да вот, – подтолкнул он вперед напыженного Данила, – был пойман за совершением злодеяния! С дружком своим толстым колотил девочку на пляже, я их оттянул. Погляди – губу ребенку разбили! Накинулись на нее, чисто изверги!
Матвей схватил за чуб попытавшегося шмыгнуть за калитку брата.
– За что бил? – холодно спросил он и натянул Данилу волосы так, что тот заскулил, но продолжал отмалчиваться. – За что, спрашиваю?!
Оля рассказала Матвею всю историю. Агатка чертила ножкой полукруг на пыльной тропинке и не смела поднять вновь наполненных слезами глаз.
– Так… – заключил Матвей, еле сдерживая вулкан эмоций в присутствии постороннего, – спасибо, дядь Саш, я все понял. Вы идите, только Агатку оставьте, мы разберемся.
Он затолкнул брата во двор и поманил туда же Агатку. Едва захлопнулась калитка, как Матвей обрушился на Данила, выкручивая ухо:
– Я сколько раз говорил тебе не трогать ее?!
Агата, вся взлохмаченная, стояла рядом и размазывала по грязным щекам новый неудержимый поток слез.
– Сколько раз говорил?! Ты доплясался! Все! – громыхнул Матвей и стал обездвиживать мальца.
– Нет, Матвей, не надо! – взмолился Данил.
Но старший брат заломил ему руки, положил животом к себе на колено и стал с остервенением шлепать по голым ягодицам.
– Убью! Паршивца! Разве можно! Девочку!
Данил извивался и верещал, умолял брата прекратить. Ему было и больно, и очень стыдно предстать в таком виде перед этой вонючкой Агатой. Он ненавидит ее! Ненавидит, сам не зная, за что! Все в Агатке было слишком для него волнующим.
Отпустил его Матвей только после того, как ягодицы Данила приобрели насыщенный свекольный оттенок.
– Еще раз тронешь ее или обзовешь, станешь на всю жизнь инвалидом. Если вообще выживешь. Понял?
Данил, ревя, натянул назад шорты.
– Я все маме расскажу!
– Валяй! Они в город поехали на рынок, беги, догоняй!
– И чего ты вообще заступаешься за нее, она тебе никто! – размазывал он по лицу сопли и слезы. – Она уродина!
Матвей опять шагнул к нему, намереваясь поймать. Настроение у молодого человека было не сахар – недавно он окончательно покончил с семейной жизнью, вернувшись к маме. Жена требовала денег и грозила судом, и, чтобы она заткнулась хоть на пару дней, Матвей отдал ей весь месячный заработок, который имел с работы в придорожном автосервисе.
– Вижу, тебе мало было…
Данил отбежал.
– Заступаешься за нее, будто она тебе дочь! Слышал я, как вы с мамой удивлялись их схожести, когда рассматривали ее детские фотографии! – проревел опять мальчик.
– А может, и дочь! Да! Уж если дочь, так тем более закопаю! – выпалил Матвей и поймал недоуменный взгляд широко распахнутых глаз Агатки. – И проваливай уже, пока еще не получил!
Голубые глазки у нее! Такие чистые! А щедро рассыпанные по щекам веснушки до того милые и трогательные, что хочется погладить эти щечки и заверить девочку, что никто-никто больше не посмеет ее обидеть, что он любого за нее убьет! Такая особенная эта Агатка, такая светлая и искренняя девочка… Тронула она сердце Матвея, когда добивалась его любви! Добралась до живого! И когда родилась у них с Наташкой дочка, Матвей смотрел на нее и чувствовал огромную вину перед Агатой. Вот этого младенца, этот пищащий комочек, еще ничего из себя не представляющий, он будет любить, заботиться, а старшую Агатку, удивительно умную и бойкую рыжульку, которая так истово и откровенно нуждается в родительской любви (даже от такого дурака, как он), нет? В том, что Агата все-таки его дочь, Матвей почти не сомневался. Она так похожа на его мать в детстве с черно-белых фотографий! А эти черты губ с особенным бантиком верхней дуги. Ни у кого больше таких нет! Только у него… и у нее.
Данил поднялся на крыльцо и со всей дури хлопнул дверью. Матвей присел перед Агатой на корточки.
– Ты как? Иди сюда.
Он потянул ее за ручку, обнял и погладил по спине. На платье девочки все еще был песок. Агатка была удивительно тихой и смирной, словно затаившейся.
– Я провожу тебя домой.
– Хорошо.
Агата направилась к калитке, но Матвей опять остановил ее, потянув за платье.
– Нет, нет, ты не ножками пойдешь. Ты устала. Давай я понесу тебя.
– Я сама могу.
– А я хочу тебя понести. Можно?
Агата кивнула. Матвей подхватил ее на руки и с легкой гордостью, дарящей и счастье, и избавление от давно мучавших
