Трудно поверить в такую степень абсурдности и жестокости, а главное, в то, что целый город покорно подчинился такому режиму.
Секционный хлеб, приготовленный из смеси разных сортов муки, был черный и липкий; теперь не всякий стал бы такой давать даже собакам. Его выдавали сразу из печи, и все выстраивались за ним в хвост, как это называлось. Удивительно, однако, что народ находил своеобразное удовольствие в этом общем собрании. Все жили в таком ужасе, что едва осмеливались обменяться парой слов, встретившись на улице, а этот хвост представлял собой, можно сказать, разрешенное собрание, где дрожащие от страха люди могли поговорить с соседями или узнать новости, избегая неосторожных вопросов.
Другая характерная черта французов — их способность с легкостью подчиняться любой власти. Вот так, когда перед мясной лавкой собирались две или три сотни человек, ожидающих каждый своего фунта мяса, их ряды безропотно раздавались, чтобы пропустить людей, уносящих прекрасные аппетитные куски к столу народных представителей, в то время как большинство из этой толпы могло рассчитывать лишь на отбросы. Мой повар, которому иногда поручалось ходить за провизией для этих негодяев, говорил мне вечером, что не понимает, как это его не убили. Та же картина была и у булочника, и, хотя завистливые взгляды и провожали корзину с белыми булочками, предназначенными нашим господам, ни одной жалобы, по крайней мере, не раздавалось.
Я уже не помню, вследствие каких политических обстоятельств однажды были арестованы все английские и американские негоцианты, жившие в Бордо. Их заключили в тюрьму, как и всех подданных этих двух стран, рабочих, слуг и прочих, кого удалось захватить. Эта мера заставила меня опасаться быть принятой за англичанку, как это часто со мной бывало прежде. Бони очень серьезно встревожился и посоветовал мне больше не выходить днем в шляпке, а одеваться, как местные девушки в Бордо. Эта идея переодевания мне понравилась. Я заказала себе кофточки с корсажами, которые шли к моей талии, очень тогда стройной; в сочетании с красным платком на голову и на шею они настолько полно меня преображали, что я встречала знакомых людей и оставалась неузнанной. Так я стала смелее ходить по улицам.
Господина де Брукана, по-прежнему остававшегося под домашним арестом, очень забавляли дерзкие замечания, которые отпускали его двадцать пять охранников по поводу ежедневных визитов к нему прекрасной гризетки.
III
Тем не менее мое положение в Бордо становилось день ото дня все опаснее, и я сегодня не могу понять, как я тогда избежала гибели. Мне советовали попытаться добиться снятия секвестра с Буя, но любое объявление моего существования казалось мне слишком опасным, и я пребывала в самой прискорбной нерешительности, когда Провидение послало мне особую протекцию.
В Бордо приехала госпожа де Фонтене, называвшаяся тогда гражданкой Терезией Кабаррюс{124}. За четыре года до того я однажды встречалась с ней в Париже. Жена Шарля де Ламета, с которой они вместе воспитывались в монастыре, показала мне ее как-то вечером на выходе из театра. Мне она тогда показалась четырнадцати- или пятнадцатилетней и в памяти у меня осталась как девочка. Говорили, что она развелась, чтобы сохранить свое состояние, но это было скорее для того, чтобы воспользоваться и даже злоупотреблять своей свободой. На водах в Пиренеях она познакомилась с Тальеном, тот оказал ей не знаю уж какую услугу, и она вознаградила его безграничной преданностью, которую даже не пыталась скрывать. Приехав к нему в Бордо, она поселилась в Английском доме.
Через день после того, как она там поселилась, я написала ей следующую записку: «Женщина, встречавшаяся в Париже с госпожой де Фон-тене и знающая, что она столь же добра, сколь и прекрасна, просит ее о краткой беседе». Она устно ответила, что эта дама может прийти, когда захочет. Полчаса спустя я была у ее двери. Когда я вошла, она подошла ко мне и, посмотрев мне в лицо, воскликнула: «Боже мой! Госпожа де Гуверне!» Потом, порывисто обняв меня, она предложила себя к моим услугам — таково было ее выражение. Я рассказала ей о своем положении. Она сочла его еще более опасным, чем я думала, и заявила, что мне надо бежать, что она не видит другого средства спасти меня. Я ответила ей, что не смогу решиться уехать без мужа, а кроме того, опасаюсь пожертвовать безвозвратно состоянием моих детей, если оно будет оставлено на произвол судьбы. Она мне сказала: «Повидайтесь с Тальеном. Он вам скажет, что надо делать. Вы будете в безопасности, как только он узнает, что вы здесь для меня представляете первейший интерес». Я решила просить его о снятии секвестра с Буя от имени моих детей и о разрешении мне уехать туда с ними. После этого я ушла от нее, уверенная в том сочувствии, которое она ко мне проявила, и спрашивая себя, почему она его испытывает.
Госпоже де Фонтене тогда не исполнилось еще двадцати лет. Ни одно человеческое существо не выходило из рук Создателя столь прекрасным. Это была совершеннейшая женщина. Все ее черты носили отпечаток превосходной художественной правильности. Ее волосы цвета черного дерева казались созданными из тончайшего шелка, и никакой изъян не портил ее прекрасного лица, отличавшегося несравненной ровной белизной. Очаровательная улыбка открывала восхитительные зубы. Высокий рост напоминал о Диане-охотнице. Малейшее ее движение отличалось несравненной грацией. Что до ее голоса, гармонического, с легким иностранным акцентом, то его очарование не в силах выразить никакие слова. Делалось больно при мысли, что столько молодости, красоты, грации и ума досталось в обладание человеку, который каждое утро подписывал смертные приговоры ни в чем не повинным людям.
На следующее утро я получила от госпожи де Фонтене такое короткое послание: «Нынче вечером, в 10 часов». Я провела весь день в неописуемом возбуждении. Улучшила ли я свое положение? Или я себя погубила? Должна ли я готовиться к смерти? Следует ли мне немедленно бежать? Все эти вопросы теснились у меня в голове, вызывая ужасное смятение. А бедные мои дети? Что станет с ними без меня и без их отца? Наконец Господь сжалился надо мной. Я набралась смелости и в 9 часов взяла под руку господина де Шамбо, встревоженного еще более меня, хотя он и не смел мне это показать. Он довел меня до двери госпожи де Фонтене и обещал прогуливаться по бульвару, пока я оттуда не выйду.
Я поднялась в дом. Тальен еще не приходил. Ожидание было мучительным. Госпожа де Фонтене не могла со мной разговаривать.
