там уже свершилось, и мама просит меня, чтобы я узнал там, что будет с Мишей, то есть его гороскоп.
Еще был у меня разговор с мамой на моральные темы, но ни я, ни мама еще не знали, что у нас свершилось, то есть о моем несчастье. До этого: сны-задачи и сны-препятствия.
Сейчас хорошая, солнечная погода, и она кажется мне такой лишней, ненужной, кощунственной.
Это не просто настроение; так как у меня нет сейчас ноуменальной реализации других миров, кроме моего и маминого, то весенний солнечный день — бесстыдство природы в моем мире.
14 марта. То, что я читал Иова и Екклезиаста, хорошо, а то, что в связи с этим думаю о завтрашнем дне, когда должен буду говорить об Иове и Екклезиасте, — плохо и противно, и после этого всегда расплата. К тому же завтра предполагаем поехать и к Ст[ерлиговым]. Но если послезавтра поеду на кладбище, расплаты, может, и не будет, очистит от того, что прилипнет во время разговоров. Отчего прилипает? От свободы выбора, от слабости духа, вялости, но в пустыне этого не было бы, даже если бы ко мне и приезжали и я бы говорил. Но и сейчас, когда я по-настоящему думаю о моей единственной ноуменальной любви — о маме, — всякая прилипшая шелуха отпадает, и я снова ближе к Богу. Ведь и то, что я писал в последнее время: о свободе выбора и о реализации чужого мира, вызвано было бесперспективностью моего настоящего и моей ноуменальной связью.
16 марта. Экзистенциальная герменевтика обнаруживает вечный инвариант в эмпирическом временном явлении. Инвариант — не общее, а индивидуальное, личное, но освобожденное от временных облачений или одеяний, то есть от случайностей общего языка, установившихся взглядов, от общего мнения. Вариант (явление) — это инвариант с примесью общих понятий, ограниченный и скрытый за рационалистической относительностью языка и общего мнения. Например, бессмертие. Мы и сейчас не понимаем его, и в символе веры сказано: не верю, но чаю, то есть ожидаю, воскресения из мертвых. Это всё же менее категорично, чем «верю». Но представить себе бессмертие или хотя бы приблизительно определить его мы не можем, мы сразу же наталкиваемся на непреодолимые препятствия. Например, когда саддукеи, спрашивая Христа, рассказали о женщине, имевшей семь мужей. Так как они уловляли Его, то Он и ответил на их вопрос: заблуждаетесь, не зная Писания, в Царствии Небесном не женятся и не выходят замуж, но пребывают, как Ангелы небесные. Этот ответ достаточен для улавливающих Его, но недостаточный, если мы подумаем: что же такое индивидуальность, или личность, которая воскресает и сохраняется? Ведь брак — не только физическое сожительство, но и духовное, тогда для нашего ограниченного ума возникает вопрос: чьей же духовной женой она будет после воскресения из мертвых? Более широкий вопрос: у меня единственное ноуменальное отношение. Может, у меня есть и другие ноуменальные отношения, но единственное — одно. А через десять лет у меня уже другое единственное ноуменальное отношение и, значит, тоже одно, исключительное. Уже от этого мутит, где же моя личность и ее единственность, единственность всякого личного отношения? Мутит оттого, что проходит, оттого, что я, Его образ и подобие, не тот же самый в различном, как Он. Для меня же «то же самое» — только пустота аналитического тожества.
Теперь вопросы неизбежные, но бесплодные: а как будет после воскресения из мертвых? Или вообще не будет единственного ноуменального отношения, но каждое будет как единственное? Но что это значит — я не понимаю, и как я останусь я без моего единственного ноуменального отношения, без его единственности? И как ты нашей единственной ноуменальной взаимности ноуменально относится к своему прежнему единственному ноуменальному отношению? Одно и то же я может принадлежать разным ноуменальным взаимностям, но как оно может принадлежать разным абсолютно единственным ноуменальным отношениям? У нас тяжела и омерзительна возможность изменения единственного ноуменального отношения. Мутит от «я забыл», Бог ничего не забывает. Еще мутит, когда во сне вдруг переносишься в то ноуменальное состояние, которого сейчас нет, когда вдруг единственным стало то ты, которое сейчас наяву не только не единственное, но вообще для меня не существует, а может быть, даже и неприятно. Здесь втройне мутит: оттого, что я (наяву) забыл то, что в свое время считал незабываемым; оттого, что я во сне вспомнил то, что забыл, и то, что мне сейчас не надо, вдруг стало нужным, как и тогда; и третье: теперь уже во сне я забыл то, что сейчас наяву кажется для меня незабываемым. Где же тожество или хотя бы единство моей личности? Когда все эти возможности и вопросы продумаешь не вообще, а конкретно, применительно к определенным личным событиям, людям и случаям, то мутит невыносимо. {Кажется, после чтения Сведенборга.}
И всё же у меня есть ощущение тожества моей личности во всех моих воспоминаниях. С детства я тот же. Я не так тот же, как Бог, Он не забывает, я забываю, это мой первородный грех, и всё же, подобно Ему, я тот же. Если это не иллюзия, то инвариант меня того же самого в постоянном прехождении, и что бы человек ни говорил, каждый непосредственно верит в свою тожественность — инвариантность в прехождении. От этого изменения и прехождения себя мутит, но моя инвариантность сотворена по Его образу и подобию. Эта инвариантность — не общее понятие, но именно самое индивидуальное, личное во мне, причем субстанциально личное. Всё другое, кроме, может, моего единственного ноуменального отношения, принадлежит мне, значит, уже не я, только принадлежит мне, я могу мысленно отделить его от себя, но моя неизменная в своей различности инвариантность неотделима от меня, это уже я, не я сам или само, но именно я.
Снова возвращаюсь к бессмертию. Формально, с точки зрения имманентной герменевтики, авторы Екклезиаста и Иова, может, и не верили в бессмертие. Но прежде чем утверждать это, надо определить бессмертие, найти его сущность, ядро или центр: я верю в абсолютную инвариантность своего я. Во-первых, я здесь не я сам, не общее понятие и не полюс интенциального отношения, но именно я — я, тожественный себе самому. Определить его я не могу, но непосредственно вижу и имею его: я есть я и по Его образу и подобию то же самое: всегда тот же я, тот же в противоречивости, различности и временном прехождении. Я вижу то же самое в себе не только в том же самом, но и в своей различности, в своем прехождении и забывании. Оттого
