он еще говорил, что в лесу и грибов, и ягоды много-много.
– А она сладкая, Панька?
– Ух и сладкая же. Слаще сахара… А ещё наш начальник, там тоже начальник. Только там он начальник парохода. Большой, больше дома пароход, во. И жить на нём можно, и спать…
– А пароход по речке плавает?
– По речке. И далеко-далеко на нём уплыть можно.
– А как же ты домой вернёшься, Панька? Он уплывёт, а взад не вернётся.
– А он и назад может плыть… И я поплыву с нашим начальником и может вас возьму…
– А почему ваш начальник всё знает, Панька?
– Ух, он много знает, Он всё-всё-всё знает.
– А почему он, Панька, всё знает?
– А потому что почему. Потому что у него такие книги есть, всякие. Вот он и знает.
– Панька, а начальник знает, когда война кончится?
– А то не знает? Он говорит, морду Гитлеру набили, а скоро кишки ему выпустим.
– Кишки?!
– Ну да, кишки. А потому что без кишок, хоть и Гитлер, а жить не может…
Я вышел из избы. Под сенью лозины, в распряженной телеге я увидел пять светловолосых девочек. Не знаю, сколько каждой было лет. Шесть или восемь – неважно. Телега была с бортами, и девочки сидели друг против друга. С загорелыми облупившимися личиками. В самых разнообразных платьицах. Одни в посконных, другие в выцветших, дырявых от ветхости. В руках у детишек были стебли какой-то травы, с которой они что-то собирали ели. Моё появление смутило девочек. Они тотчас замолчали. А одна опустила глаза и ниже всех головку, и тогда я увидел у неё косичку с розовой ленточкой. Это, вероятно, и была Панька, из них наибольшая.
Я продолжал путь. И когда свернул на дорогу к мельнице, остановился, чтобы полюбоваться красотами природы, обвеяться лёгким летним ласковым ветерком, вдохнуть аромат полей, лугов, цветущих благоухающих трав.
Летний ветерок. Ароматами и благовониями напоённый летний ветерок. А вы, мои друзья, мой сын и ты, моя подруженька, пишете:
– … Тягости твоей военной жизни…
Так бы вот тут всё и стоял, так бы всё и дышал ароматом летнего ветерка.
…Гул моторов самолётов. Фрицы? Война? Да, война. Жесточайшая Курская битва, почти рядом. Быть может, эта битва перерастёт в решающую? И тогда мир и благоволение воцарятся на нашей советской земле.
Прозаики говорят, что от нашего лагеря в соловьиной дубраве до Дерлово 7 километров. Так ли это? Я не заметил расстояния. Я пережил еще много минут и часов – не знаю – восторга. И я бы шёл и шел ещё. И я жалею, что от нашего лагеря до Дерлово не 70, не 700 километров…
В наступление, в атаку
Итак, от преднамеренной обороны мы переходим в решительное наступление. Главный последний козырь Гитлера бит нашей Красной Армией. Но гитлеровские полчища ещё живы, ещё огрызаются.
В последнее время гитлеровцы стали прибегать к «психическим» атакам. У них нет уже больше веры в «тигров», «пантер», «фердинандов», «фокке-вульфов». Когда гитлеровцы убедились, что даже самая первоклассная боевая техника не в силах сломить мужество и стойкость Красной Армии, они стали прибегать к последнему средству – психическим атакам.
Чудовищно дикую картину представляет собой такая психическая атака.
Например, 14 июля в распоряжении нашей армии появились четыре «сухопутных броненосца» – танки типа Т-VI. За танками во весь рост шли три колонны, каждая по 80–100 человек, пьяных гитлеровцев.
На что рассчитывало гитлеровское командование? Можно не сомневаться, что гитлеровцы охотно пили водку с горя, терпя поражение за поражением, проигрывая одно сражение за другим, видя безысходность своего положения. А командование? Оно, видимо, находилось в полном отчаянии, так как только человек, потерявший окончательно голову, может с психической атакой связывать какую-либо надежду хотя бы на временный успех.
Успех психической атаки: пьяные бандиты, как клевер под острой косой в росное утро, легли – во имя чего? – под огнём советских пулеметов, когда страшилища «тигры» нашим огнем были превращены в металлолом…
Не помогли гитлеровцам и макеты танков, сделанные из фанеры, числом которых они думали устрашить наших бойцов.
Чувствуя своё бессилие в открытом бою сломить мужество и стойкость Красной Армии, посеять в её рядах панику, гитлеровцы не брезговали самыми подлыми методами.
Раненый красноармеец С. Каратаев[166] рассказал нам о таком случае. Он с товарищами зашёл в одну избу. На столе бутылка с вином, закуски, сладости. А в добавление к этому в печи, на сковородке лежит румяная, аппетитная жареная курица. Рядом с курицей огромный горшок. Вот он-то и пробудил чувство бдительности. В чём дело?
Выяснилось, что курица заминирована. От её ножки к горшку тянется тонкая, еле заметная проволочка пепельного цвета. А в горшке лежит мина огромной взрывной силы.
Красноармейцы разгадали коварный замысел гитлеровцев. Но ведь могло случиться худшее. В хату могли зайти дети, притом голодные. Где им там разглядывать проволочку пепельного цвета. Но какое дело до детей людям, потерявшим веру в свою непобедимость, в гений фюрера…
15 июля 1943 г. Читаем новое обращение Военного совета фронта, в котором Военный совет поздравляет нас с первыми боевыми успехами. В обращении говорится:
«Натиск бронированных полчищ врага натолкнулся на беспримерную стойкость, мужество бойцов и командиров. Русские советские богатыри, вы остановили врага и нанесли ему тяжелые потери. Теперь наша задача состоит в том, чтобы нанести ему сокрушительный удар и добиться полного разгрома».
В № 161 от 16 июля 1943 г. наша армейская газета «Ленинское Знамя» писала:
«Восемь дней враг рвался вперёд. Восемь дней, захлёбываясь собственной кровью, пытался прогрызть нашу оборону. Ни хвалёные «тигры», ни «пантеры», ни «фердинанды» не помогли. Мы атакуем».
Вчера утром мы перешли в контрнаступление и ликвидировали вклинившийся выступ 9-й армии, образованный войсками гитлеровцев под командой ген. Мо́деля[167].
Перед тремя фронтами, Центральным, Западным и Брянским, теперь поставлена новая задача – освободить Орёл, превращенный гитлеровцами в опорный боевой пункт. В связи с этим наша 2-я танковая армия получила указание передислоцироваться и вести наступательные операции в направлении на Кромы.
Укладываем склад, готовим к переезду в плодовый сад деревни Ржава, севернее Фатежа.
21 июля 1943 г. Дубрава соловьиная. Вечер. Как оказалось – последний, проведённый нами в этом чудесном уголке земли курской.
Только что закончил письмо к сыну. Лежу в «постели» – на сене, раскинутом на земле и покрытом плащ-палаткой. Любуюсь яркими звёздам сквозь узорчатую густую листву дубов.
Давно уже, дней пять, нас не посещают фрицы. И вдруг в воздухе стало неспокойно. В ночной тишине, несколько нарушаемой стуком движка кинопередвижки в с. Родительском, послышался гул мотора. По характерному
