звуку мотора я знаю, что это летит фриц. Гул всё слышнее и самолёт всё ближе. А дальше всё произошло очень быстро.
Картина сменялась картиной. Мотор движка остановлен, затих. Раздался выстрел нашего воздушного стража – зенитки. Снаряд хлопнул в воздухе. Ещё выстрел и ещё. По самолёту, попавшему в лучи наших прожекторов. И вдруг в воздухе вспыхнул ярким пламенем, целым костром вражеский самолет и догорал на земле, освещая горизонт.
Кино продолжалось…
Тишина. Безмолвная, красноречивая. Тихо на фронте. Идёт подготовка к новым боям. И вдруг эту тишину прорезывает торжествующая трель одного соловья. Второго, третьего… Слово получил заслуженный певец Авроры, и наша дубрава наполнилась звуками большого разноголосого птичьего концерта.
…Громче, громче, трели соловьиные! Возвестите миру о закате фашистского безумия. Прославьте в потомстве мудрость советских полководцев, мужество и героизм Красной Армии, партию коммунистов Ленина – Сталина, вдохновляющую нас на победу.
Горизонт окрасился нежным розово-радужным отсветом.
На Кромы, на освобождение Орла
…23 июля 1943 г. Деревня Ржава, плодовый сад. Так, деревня Оклино, соловьиная роща, долина цветов и долина очарований – всё это теперь позади, километров за 40–45. Вместе с нашей армией мы передислоцировалась в направлении на Кромы. На Орёл.
Дорога в Ржаву изумительна по красоте. Цветные узорчатые ковры буйно разросшегося разнотравья на заброшенных пашнях вдруг сменяются ржищем, в этом году мощным, с крупными мясистыми, сейчас золотистыми спеющими колосьями, согнувшимися под тяжестью зёрен. Кажется, что въезжаешь в какой-то лес ржи.
Когда выехали на Орловский тракт, глазам представилась новая картина. По краям тракта – широкие голубые канавы. Они сейчас покрыты зарослями цикория, и эти заросли тянутся вдоль тракта широкой яркой красочной голубой лентой. У меня эта картина вызывает невольную улыбку, а мой шофёр, тов. Морозов[168], не выдержал и запел что-то бодрое, радостное. Что – не знаю. Гул мотора большого автобуса заглушает слова песни. Да они и неважны. Важно взволнованное настроение, какое создают и эти голубые ленты цикория, и эти золотистые ржаные поля, и чудесные цветочные ковры-гобелены…
Расположились лагерем в плодовом саду, раскинувшемся на 48 га, когда-то чудесном уголке – земном рае.
Сегодня у нашей армии – торжественный день. Мы получили первую благодарность Верховного Главнокомандования за успешную ликвидацию июльского немецкого наступления из района южнее Орла.
27-го (июля 1943 г. – В.Л.) ездил в с. Студенок, в санитарный отдел нашей 2-й танковой армии. Бросается в глаза одно замечательное явление последних дней. Три дня назад, проезжая Золотухино, я увидел на краю этого села большую доску-щит на столбике. На доске – справка-счёт и обвинение немецким палачам. На щите масляными красками – значит надолго – говорится, что гитлеровцами в с. Золотухино замучено и расстреляно ни в чем не повинных 12 человек. Уведено на фашистскую каторгу из гражданского населения столько-то. И вчера, проезжая другую деревню, я видел такое же обвинение – счет варварам. Только на этот раз обвинение написано не на щите, а красной краской на стене побелённой хаты. И тут говорится о том, что гитлеровцы расстреляли 5 человек мирных жителей и 15 человек насильственно угнали в Германию, в рабство.
Трудно предвидеть, как долго сохранятся такие надписи, но сейчас они звучат суровым приговором-обвинением «арийцам», вписывают позорнейшую страницу в историю народа, давшего миру Вагнера[169], Гёте[170], Либиха[171], Маркса[172]. И разве можно это чем-либо оправдать, искупить, чтобы такие злодеяния были забыты? А на сегодня эти счета-обвинения взывают к беспощадной мести, заставляют каждого проходящего бойца ещё крепче сжимать в своих руках воина-освободителя винтовку…
На Орловском шляху мы проезжаем одной притрактовой деревенькой. Да, когда-то она стояла вот здесь, на тракте. Сейчас от всей деревни осталась лишь одна единственная хата, заброшенная хозяевами. Где-то теперь они, лишенные родного крова? Где те, кто когда-то насидел эти места, обжил, создал себе какой-то домашний уют, семейное счастье? Кто расстрелян, кто замучен. Кто угнан на фашистскую каторгу. Кто со скарбом, на наскоро сколоченной тележке, запряженной коровой, ушёл на юг или восток, приютился где-либо в попутной деревеньке у добрых людей и когда-нибудь вернётся сюда, чтобы упасть на землю, облить её горячими слезами любви, поцеловать кормилицу и послать вечное проклятье Гитлеру.
Оживлён Орловский тракт, беспокоен. Машина за машиной. Машина обгоняет машину. Бегут машины в сторону Орла с тяжелыми ящиками снарядов, мин, машины с сухарями, с мешками, машины-рации, машины-цистерны с горючим, машины со свежей капустой.
Когда смотришь на тракт с горки, видно, какой нескончаемой цепочкой тянутся машины в сторону Орла и с ранеными в обратном рейсе.
Часто среди цепочки однообразных по форме машин появляются то величавый и сверкающий гусеницами тягач – дизель, ЧТЗ, «Сталинец». И ещё много-много попадается навстречу здоровенных машин-тягачей – трофейных, немецких. У них и вид другой – скорее вагон, чем машина, и гул другой мотора – тяжелый, увесистый. И за каждой такой трофейной машиной-тягачом – на буксире по три танка. Их ведут в ремонт. Наши и трофейные танки. У одного – сорвана башня. У другого – проломлен бок. У третьего – перебита гусеница. Они сворачивают в сторону от тракта, куда-то на восток, и здесь, среди ржища, исчезают где-то за недалеким горизонтом – холмом. Изредка попадётся мотоцикл. Прострекочит и исчезнет за перевалом. И уже совсем редко вдруг попадётся навстречу или обгонишь двуколку, запряженную парой коней, добросовестно тянущих свою повозку.
И машины, и тягачи, и танки, и мотоциклы, – всё это стремительно мчится либо на север, либо на юг, в сторону Курска, либо сворачивает с большака и несётся в разных направлениях по ржищу, по заброшенным полям поросшим сорняками, по дорогам, когда-то и кем-то, кем-то и для чего-то наезженными. А зачастую это – дороги военного времени. По военной надобности целинной, напрямик, покороче проехал один, за ним другой, третий. Глядишь, и там, где росли буйно сорняки, пролегла дорога, сначала в одну колею, потом в две, потом еще шире. И скоро тут уже что-то, напоминающее тракт, но тракт не обычного типа мирного времени. Это тракт, на который кладет свой резкий отпечаток военное время. Тракт истоптанный, убитый тяжелыми гусеницами танков, с отпечатками их тяжелой поступи.
И люди – состав людских потоков чем ближе к фронту, тем резче меняется. Около регулировщиков в сторону Курска – легкораненые, ждут попутной машины-порожняка. В сторону Орла – запыленные, в грязи и саже, замасленные шофёры-водители возвращаются, исполнив какое-то срочное боевое задание и потому с серьезными сосредоточенными суровыми лицами, в пилотках выцветших, измятых, потому что им приходится ночами выполнять роль «подушек». Попадаются люди
