когда чувствовал, что я совершу глупость какую-нибудь, он говорил, что вот этого делать сейчас не надо, и говорил это очень чётко, серьёзно. Он редко со мной серьёзно говорил, обычно шутил, но в некоторых моментах вдруг становился очень серьёзным, говорил: «Не надо этого делать!» – и это всё, это закон, если папа обратил вдруг внимание на какие-то мои непонятные вещи и сказал что-то такое. Всё, значит, я точно этого делать не буду.
Может быть, в этом была заслуга мамы, в таком моём отношении, потому что у мамы было тоже такое отношение. Девяносто процентов времени она к папиным словам серьёзно не относилась, потому что это всё были шутки-прибаутки, но в некоторых случаях, когда папа становился таким серьёзным человеком, она тоже беспрекословно слушалась. В некоторые важные моменты нашей жизни, если нужно было принять решение, мама говорила, что следует подождать папу, если он был в отъезде, мы с ним посоветуемся – и тогда сделаем так, как он скажет.
Папа у нас был вот такой «приниматель сложных решений».
Мама меня приучила: если уж папа что говорит, то здесь просто нельзя ослушаться.
Один раз у меня случилось, что я чуть было не совершила глупость одну. И мне тогда папа так серьёзно сказал, что я аж испугалась… «О, ну всё! Меня явно совсем не в ту сторону повело!» – сообразила я и быстренько… Таким образом он меня уберёг от неверного шага, за что я ему очень благодарна.
Потом, когда я замуж вышла и у меня нормальная семейная жизнь пошла, тут папа был очень хорошо расположен, ни во что не лез, ничего не говорил, никаких комментариев не отпускал… Он принял моего мужа таким, как он есть, ну и в своей манере пытался всячески наладить хорошие, дружеские отношения между нами. Если со стороны мамы были всякие «тёрки», то папа служил таким буфером, всё это сглаживал, и, может быть, именно благодаря его весёлому такому характеру, умению не нагнетать, наш начальный период семейной жизни, период привыкания друг к другу, прошёл как-то достаточно гладко.
У папы было так: когда шёл процесс принятия решения, он мог жёстко сказать, делать так или не делать. Но если решение принято, то там он уже ни за что бы не стал говорить: «Зачем вы так решили?» Нет, теперь мы действуем в соответствии с создавшейся ситуацией и пытаемся выжать из неё максимум лучшего, что только можно. Мне кажется, что это конструктивный подход, и я стараюсь тоже так действовать. Ведь если что-то произошло, то зачем пытаться это изменить, дёргаться понапрасну? Мы же знаем, что лучшее – это враг хорошего…
Какой можно подвести итог рассказа Марианны Юрьевны? Вот такой это был человек – интересный, яркий, душевный и необычный.
В то время, когда старшая из сестёр, Екатерина, была маленькой девочкой, была популярна такая детская книжка – «Мой добрый папа»[89] (позже по ней был снят художественный фильм с актёром Александром Демьяненко в главной роли). Не знаем, читала её Марианна или нет, всё-таки – другое поколение, но, как нам показалось, такое хорошее название вполне подходит для этой главы.
И ещё небольшое, но существенное дополнение: насколько нам известно, Юрий Анатольевич всегда очень гордился успехами своих дочерей и не уставал рассказывать коллегам о том, какие талантливые у него дети. Что ж, это реально было так.
Глава 20
Время предательства
У разведки – вообще как таковой, безотносительно к её государственной или ведомственной принадлежности – весьма жёсткие, а порой даже и жестокие правила.
Вадим Михайлович Майоров, отвечая на вопрос, не держит ли он обиды на Службу, из которой он вместе со своей супругой и напарницей был несправедливо уволен (что впоследствии было признано и, насколько возможно, исправлено), сказал нам так: «Ни в коем случае! Я работал не в институте благородных девиц, а в военной организации. У неё свои суровые законы… Если бы всё можно было повернуть вспять, и мне предложили бы идти в разведку – конечно, пошёл бы! И если бы предложили на “нелегалку” – тоже пошёл бы. Потому что это затягивает, как наркотик… Какая-то у меня, по-видимому, авантюрная жилка всё же была! Без неё, наверное, разведчику нельзя»79.
Однако в разведку, как и в ту самую философскую реку, дважды войти нельзя. Хайнц Фельфе[90], сотрудник германской разведки БНД и успешный агент советской госбезопасности, писал: «В Советском Союзе также признаётся неписаный закон разведки, согласно которому раскрытый разведчик не может больше заниматься этой деятельностью. Особенно в том случае, если он побывал в руках противника»80.
Объяснять здесь ничего не надо.
Однако и у самых жёстких правил случаются исключения – порой совершенно немыслимые.
Как мы уже говорили, в 1982 году нелегал «Дубравин» – Алексей Михайлович Козлов, выпущенный из тюрьмы и обменянный «по курсу 1 к 11» (откровенное признание превосходства наших разведчиков над зарубежными коллегами), вернулся в Москву. Естественно, пройдя соответствующие проверки и исписав пару центнеров бумаги – помнится, он нам демонстрировал даже мозоль от авторучки на среднем пальце правой руки, – он продолжил службу в разведке. Естественно, не «в поле» и даже не в своём родном Управлении «С», но, скажем так, в НИИ «Разведывательных проблем». (Можно понять, что его сын и дочь всё равно писали в анкетах про какой-нибудь НИИ «Янтарь» или нечто подобное.) И хотя работа эта была не только важной, но и интересной, и, разумеется, очень нужной и ответственной, однако это было совсем не то, чем занимался «Дубравин» предыдущие 20 лет. Это была кабинетная работа! Для человека, побывавшего в 86 странах, было просто тяжело каждое утро, изо дня в день, приходить в одни и те же стены и… Впрочем, что он там конкретно делал, мы не знаем, а потому скажем: тяжело ему было, и всё тут! Но вот что он сам нам рассказал по этому поводу:
Года через два мне стало тоскливо. Была осень, дождь шёл. Я поднял трубку, набрал дроздовский номер: «Юрий Иванович, мне нужно с вами поговорить». – «А ты далеко? Десять минут тебе хватит дойти до меня?» – «Хватит».
Прихожу. Он говорит: «Я знаю, зачем ты пришёл. Но что я с тобой буду делать? Ты отсидел, тебя все знают… Чего ты, в конце концов, хочешь?» Говорю: «Я хочу обратно на нелегальную работу. Никуда отсюда не уйду, пока вы меня обратно не возьмёте».
И вот мы сидели с ним и молчали. Гробовое молчание было! Потом он говорит: «Слушай, Лёшка! А
