жертв ваших, и выбросят вас вместе с ним» (Мал. 2:3).
В довольно пафосных рассуждениях о преимуществах и совершенстве христианской веры в сочинении фра Джироламо внезапно находятся слова, заставляющие поставить вопрос о приоритете итальянского монаха не в чем ином, как в знаменитейшей теории всемирного тяготения, которая со школьной скамьи у каждого из нас связана с именем достопочтенного сэра Исаака Ньютона, жившего в Англии два века спустя. Верно, что до Ньютона о тяготении рассуждали десятки знаменитых ученых, но все – после Савонаролы. Конечно, можно вполне допустить, что анонимный английский переводчик трактата Савонаролы с итальянского языка в 1901 году изъяснил его мысль доступными словами и понятиями, включая гравитацию (универсальное взаимодействие между обладающими массой телами). И тем не менее: «Для нас естественно, что, когда мы видим результат, нам хочется знать и его причину, и чем более совершенно мы знаем результат, тем более настойчиво мы желаем знать его причину, точно так же, как чем более тяжел объект, с тем большей энергией он тяготеет (gravitate) к центру» (кн. 2, гл. 4)[340]. Ради интереса сравним с более старым английским переводом 1868 года, сделанным с латыни Трэверсом Хиллом О'Деллом. Интересующая нас мысль изложена несколько иначе (помним, что это перевод искаженный и сокращенный), но, пожалуй, и здесь можно видеть отражение все той же теории тяготения, при которой одно тело приобретает ускорение под воздействием притяжения другого тела, по крайней мере, это оправданно по отношению к ускорению свободного падения в гравитационном поле: «Всякое движение более рьяно в конце, нежели в начале»[341]. К этому же пришел Галилей, кидая свои знаменитые шары с Пизанской башни и скатывая их по наклонной плоскости.
Более того: мысль повторяется и развивается Савонаролой далее: «Чтобы более явно доказать этот аргумент, мы должны вспомнить, что, когда одна вещь естественным образом стремится к другой как к своему концу [своего пути], достижение его ею будет затруднено, если присоединится иная вещь противной природы. Так, если тяжелый объект двигается к своему центру, его бег будет затруднен, если к нему присоединится легкий объект с тенденцией к движению вверх… так что если мы хотим увидеть, будет ли объект двигаться вниз или вверх, мы не должны выбирать для [подобного рода] эксперимента птиц, но мы должны выбрать нечто реально тяжелое» (кн. 2, гл. 15; здесь мы следуем более новому переводу)[342].
Аналогичное место более старого перевода, ориентированного на латинский текст, не менее интересно с точки зрения физики: «Так, тяжелые предметы стремятся вниз и к центру пропорционально своему весу… Если инертное тело содержит большое количество воздуха и огня, присутствующих в атмосфере, оно будет падать исключительно лишь медленно. Если, напротив, оно их не содержит, оно будет падать стремительно в соответствии своей несмешанной природе… Так что если я желаю поэкспериментировать с законами веса, я буду использовать не птицу, способную к полету, но некое чисто тяжелое тело»[343].
Надеюсь, мы не сильно погрешили в деле изложения физики. Впрочем, к тому же выводу о предвосхищении Савонаролой закона тяготения, как оказалось, пришли украинские доминиканцы, изучив «Цикл проповедей на книгу пророка Аггея»[344]. Возможно, они имели в виду следующие фрагменты (особенно второй): «Множество и разнообразие должны иметь свой порядок и место, каждая вещь тяготеет к покою, ибо всякая форма стремится находиться на своем месте, так устанавливается порядок и устраняется беспорядок. Тело, находясь на своем месте, само по себе не изменяется, если не испытывает воздействия внешней силы или не изменяет своей природы» (проповедь 5-я)[345]. «Внутренним благом они (философы. – Е. С.) называют порядок вселенной, которая так в себе устроена, что невозможно ничего ни убавить, ни прибавить. Это все согласующая гармония, спаянный порядок, в котором высшие предметы имеют удивительное притяжение к низшим и наоборот – низшие к высшим» (проповедь 13-я)[346].
Но возвращаемся к первому «гравитационному отрывку» трактата о кресте. Тот же более старый перевод дает в этом фрагменте фразу, отсутствующую в другом переводе, которым мы по большей части и пользуемся: «Но знать – [обозначает] знать причину», в чем английские издатели видят очередную отсылку Савонаролы к Аристотелю, который указал, что знать вещь как нечто просто существующее – это низший вид познания в отличие от высшего, познающего причину существования этой вещи[347].
Нельзя не отметить довольно робкую и в принципе не особенно убедительную для людей нашего времени попытку Савонаролы согласовать науку и религию, точнее – Писание. Но тем она и ценна, что была предпринята во второй половине XV века: «Опять же, истина никогда не может быть несогласной с истиной; истина должна быть в гармонии с истиной и, безусловно, в войне с ложью. Ныне, поскольку каждая наука соглашается со Святым Писанием, очевидно, что оно должно содержать не ложь, но истину. Вожди мысли в каждой отрасли науки доказали, что никакая истинная наука не враждебна Святому Писанию. Так что христианам не запрещено изучать любую науку, за исключением предсказаний и подобного рода пагубных суеверий, которые осмеиваются всеми истинными учеными. Гармония между наукой и Библией есть доказательство истинности последней. Если бы Писания были ложными, они бы неизбежно противоречили науке; однако Учителя Церкви показывают, что Библия и наука [пребывают] в согласии; и они в состоянии объяснить любое кажущееся разногласие меж ними» (кн. 2, гл. 8)[348].
В этой же главе есть интересный автобиографический эпизод, который мы считаем нужным привести. Конечно, автор использует его в своих целях, подтверждая таким образом, как ему кажется, истинность и совершенство Святого Писания, так что степень его объективности может быть и под вопросом, однако непредвзятый взгляд узрит здесь доказательство того, что – по крайней мере, поначалу – проповеди фра Джироламо не всегда имели магически-безотказный эффект: «Даже в наши дни мы видим, как учение Святого Писания оказывает большее влияние, нежели любая иная доктрина, на просвещение и утешение людей и направлению их на путь добродетельной жизни. Ибо проповедники, рассуждающие только о философских предметах и уделяющие великое внимание ораторскому эффекту, едва ли взращивают плод в душах своих христианских слушателей. В то время как праотцы наши, которые в былые времена ограничивали себя лишь простым проповеданием Святого Писания, были способны наполнить сердца своих слушателей Божественной любовью, помогая им радоваться в бедах и даже в мученичестве. Я говорю также из личного опыта. Ибо, когда однажды (дабы продемонстрировать глубину Святого Писания студентам, гордым своим разумом) я был вынужден сосредоточиться на утонченных пунктах философии, я обнаружил, что люди, слушавшие меня, были невнимательны. Но как только я посвятил себя объяснению Библии, я
