отправиться обедать на берег, где мы могли бы найти и купить что-то для пополнения своих запасов провизии. Мы согласились и после того, как отправили на борт несколько караваев хлеба, уселись за стол. В конце обеда служанка, которая до того не появлялась, подала десерт. Через какое-то время, обращаясь к моему мужу, она сказала: «Гражданин, ваше лицо мне знакомо, но я не знаю, где я вас видела». И она задумалась, потирая лоб: «А! Да, это было на ярмарке в Бурге». Я тихо сказала капитану: «Давайте немедленно уйдем». Он поднялся, и мы за ним. Но проклятая служанка побежала за нами с криком: «О! Теперь я вспомнила, это было на ярмарке в Сент-Андре-де-Кюбзак. Мне даже тогда назвали ваше имя, но я его уже забыла». На этом можно было бы успокоиться, но я успокоилась не настолько, чтобы не испытать огромного облегчения, когда оказалась вновь в своей каюте на «Диане» и поклялась больше не ступать на берег, пусть даже ветер остается противным хоть целый месяц. К счастью, так не случилось, и назавтра мы оставили Кордуанскую башню{131} далеко позади.
III
Маленький бриг, на который мы погрузились, имел водоизмещение всего сто пятьдесят тонн, как большая барка. Его единственная мачта была очень высокая, как на всех кораблях американской постройки. Поскольку груз его состоял только из двадцати пяти наших ящиков и дорожных сундуков, его ужасно раскачивало. Таким образом, обучение мореплаванию далось мне очень тяжело.
Мы договорились с капитаном, что нас будут кормить. Но, поскольку он был в таком же неблагоприятном положении, как и мы, он не смог раздобыть никаких припасов, кроме тех, которые его грузополучатель смог ему достать со складов морского флота.
При отплытии из Бордо один из матросов упал с мачты в трюм и сильно расшибся; он был негоден для работы. Чтобы выполнять маневры, осталось только трое. Всего экипаж состоял из этих трех матросов, юнги, выполнявшего обязанности прислуги, капитана, молодого и не очень умелого, его помощника, который был, как и он, с острова Нантакет, и одного старого моряка по имени Харпер, который, правда, был не с этого корабля, но капитан по каждому случаю спрашивал у него совета.
Капитанская каюта, в которой помещался только сам капитан, была, как можно догадаться, очень маленькой. Нам он отвел одну каюту для меня с мужем и одну для господина де Шамбо. Сам он спал у себя в каюте на своего рода сундуке, который днем служил скамьей. Мой муж не вставал со своей койки в течение тридцати дней. Он ужасно страдал от морской болезни, да еще и от скверной еды. Единственная пища, которую он мог переносить, был чай на воде и несколько кусочков сухаря, размоченных в подслащенном вине. Когда я задумываюсь об этом по прошествии стольких лет, я не представляю, как я сама смогла выносить усталость и голод. Я кормила ребенка, вдобавок мне было всего двадцать четыре года, так что аппетит у меня не мог не быть превосходным, а в этой жизни, такой новой для меня, у меня не было даже времени поесть.
К счастью, движение корабля укачивало мою бедную девочку. Она спала почти весь день. Но из-за этого же, когда ночью она чувствовала меня рядом с собой, она не давала мне отдыха, и я и получаса подряд не могла проспать. Боясь ее придавить во сне, я придумала привязывать себя полотняной лентой, обернутой вокруг туловища, к дощатому бортику койки, так что я не могла уже ни повернуться, ни сменить позу. Таким образом, моя девочка имела столько места, сколько ей было нужно. Поначалу такой способ укладывания был для меня настоящей пыткой, однако вскоре я к нему привыкла, и через несколько дней мне уже казалось, что я никогда и не спала иначе.
Американцы в то время воевали с алжирцами, которые уже захватили у них несколько кораблей{132}. Наш капитан был в таком ужасе перед этими корсарами, что в двух лье от Кордуанской башни он взял курс на север и заявил, что ничто на свете не успокоит его, пока он не окажется севернее Ирландии. Он мало полагался на французский флот как защиту от пиратов, надеясь только на флот Англии, неудовольствие которой, как он думал, алжирцы не рискнут на себя навлечь.
Таким образом, во время страшной непогоды весеннего равноденствия мы плыли в двух десятках лье от берегов Франции, что внушало нам беспокойство. Мы узнали еще в Пойяке, что французский фрегат — кажется, «Аталанта», — повстречав на выходе из порта Ла-Рошели американский корабль, на котором плыли пассажирами несколько французов, захватил этих людей и отвез в Брест, где все они были гильотинированы.
Эта веселая история делала для меня соседство с берегами Франции малоприятным. Но, сколько я ни пыталась уговорить капитана взять курс на его родину, он только и думал, что об алжирцах и рабстве; да еще вдобавок господин де Ла Тур дю Пен, будучи того же мнения, что и он, тоже советовал ему продолжать идти на север.
Однажды мы сидели в каюте со светом среди дня, потому что ветер нагонял волну в окошки и пришлось закрыть люки, и тут матрос, несший вахту на палубе, произнес изменившимся голосом слова, очень для нас страшные: «Frenchman of war ahead»[7]. Капитан в один прыжок оказался на палубе, приказав нам не показываться. Раздался пушечный выстрел. Это было начало разговора о нашей жизни и смерти, который затевал фрегат. Он объявил себя как французский корабль и поднял флаг. На нашем корабле как можно быстрее развернули свой, и после обычных вопросов мы услышали, как наш капитан отвечает: «No passengers, no cargo»[8]; вопросов с французского корабля мы не могли различить. С «Аталанты» ему ответили: «Поднимитесь на борт». Капитан отвечал, что волнение слишком сильное. Море действительно разбушевалось, и, поскольку мы спустили парус, нас болтало так, что нельзя было стоять на ногах без опоры. Тогда внушительная «Аталанта» закончила разговор одним словом: «Follow[9]», — и пошла прежним курсом. Мы развернули обратно свой единственный парус, чтобы покорно пойти за ней.
Капитан, спустившись обратно в каюту, весело сказал нам: «Через час будет темно, да вот и туман поднимается». Никогда еще туман не был встречен с такой радостью. Вскоре мы в темноте потеряли фрегат из виду, и, поскольку мы шли таким тихим ходом, как только было можно, несмотря на сделанный с фрегата пушечный
