откровение мне в онтологическом и гносеологическом отношении. Он Сам — вне всякого отношения. Сам по Себе и в Себе. И всё же спускается ко мне. Тогда Он у меня, рядом со мною, во мне. Мое отношение к Нему — ноуменальное, то есть уже не отношение, а присутствие у Него и в Нем в Его присутствии у меня и во мне. То есть я у Него в его присутствии у меня.
28 декабря. Без борьбы с Богом, может, и нет настоящей, живой веры в Него — Иов. В двух отношениях: у меня есть моя радость и моя скорбь, и хорошо, если радость и скорбь о Боге, но бывает, и может часто, не о Боге и не в Боге. И если скорбь — меч, пронзивший мою душу, тот же, что пронзил душу Твоего Сына, и скорбь моя отожествилась с Его скорбью — это хорошо, но как часто они разделяются. Они разделяются, потому что я, положив руку на плуг, всё же оглядываюсь еще назад, вернее, я оглядываюсь еще назад, потому что люблю свою скорбь, как свою, Ты знаешь, о чем и о ком я говорю. Я иду к Тебе и одновременно бегу от Тебя к своему, к своей скорби, Ты тащишь меня к Себе, а я, как лошак несмысленный, противлюсь. Я люблю Тебя, и всеми силами стремлюсь к Тебе, и держусь за свое, упрямо держусь за свое и боюсь потерять его. Ты сокрушаешь мой дух и смиряешь мое сердце, и я с радостью принимаю и сокрушение, и смирение, но почему же Ты не разрешишь мое последнее сомнение — Ты знаешь, о чем, о чем говорю Тебе всё время, почему не успокоишь меня? Но без Тебя чтó я могу здесь сделать сам? Я не ропщу, что Ты убрал ее от меня, но я нахожу, так мне кажется, во всяком случае иногда, может часто, что есть какая-то несовместность в моей скорби о ней, любви к ней и любви к Тебе, и я стараюсь оправдаться. То, что я стараюсь оправдаться, это грех, даже сам грех, это я знаю. Но я не знаю, что грех — сама эта дилемма или то, что я придумал ее и задаю Тебе эти вопросы? Может, и нет этой дилеммы, может, я ее сам придумал — тогда мои вопросы грех. Но еще не сам грех, сам грех — что я хочу разрешить этот вопрос и, разрешая, оправдываюсь, то есть оправдываю себя. Но, оправдывая себя, тем самым, что оправдываю себя, в глубине души, почти бессознательно, борюсь с Тобою, обвиняю Тебя. Что же Ты молчишь, почему на этот самый главный для меня вопрос Ты не даешь ответа? Как ребенка, Ты иногда берешь меня к Себе, утешаешь, как ребенка, вводишь в Свою Радость, но ответа на главный вопрос не даешь. Или я должен сам решить его? Но ведь все попытки решить его уже сколько времени сводятся к самооправдыванию и борьбе с Тобою. Или Ты хочешь, чтобы я боролся с Тобою, и, идя к Тебе, убегал от Тебя, и, убегая, приближался к Тебе? Что же мне делать? Будешь ли Ты со мною без этого постоянного мерзкого самооправдывания, без борьбы с Тобою, пока Ты, Ты Сам не ответишь мне на этот вопрос?
Я, грешник окаянный, как Иаков, цепляюсь за Тебя, несмотря на все мои грехи, на самооправдывание и окаянство, несмотря на всю мою ложь, не отпускаю Тебя и говорю: не отпущу, пока не благословишь. Помоги мне, Господи, в моем борении с собою и с Тобой, дай силу веры, усиль веру, дай знак.
30 декабря. Помимо хорошего, у Исаака Сирианина есть, кажется, и не очень хорошее: 1. Три степени ведения, мне кажется, упрощенная и не очень глубокая популяризация отчасти индусской мистики, отчасти гностической, отчасти Филона (телесное, душевное, духовное). 2. Иногда слишком эвдемонистическая апология отшельничества. Неприятно оправдание молчальника, отказавшегося прийти попрощаться с умиравшим монахом. 3. Страх потерять полученное благо — чтобы не гордиться, уверенность в прочности приобретенного блага может повести к его потере. Это отчасти верно, но, во-первых, апостол Павел не боялся потерять полученное от Христа благо и был уверен, что не потеряет его, страх и неуверенность в этом случае были бы маловерием: он не мог не верить, если Христос явился к нему и призвал его, не мог не верить Христу. Во-вторых, я знаю этот страх, иногда же — уверенность. Страх этот или страх Божий, или от маловерия и малодушия, а уверенность бывает двух родов: уверенность, что Бог не может меня совсем оставить; и самоуверенность — тогда Бог оставляет меня. 4. И здесь я уже не знаю, недостаток ли это у Сирианина, и у него ли плохо или я плох, и потому вижу плохое там, где его нет. Мне кажется, что его поучения и советы напоминают советы какого-то психоаналитика или психиатра: чтó надо делать и как жить, чтобы иметь удовлетворение от жизни и чтобы была здоровая психика. У меня создалось такое впечатление или явилась такая нехорошая мысль, потому что мне кажется, что в его рассуждениях есть какой-то эгоистически-эвдемонистический оттенок. Если у него этого нет, а только мне кажется, то от нечистоты моего сердца: «Кто всех людей видит хорошими и кому никто не представляется нечистым и оскверненным, тот подлинно чист сердцем». Исаак Сирианин. Слово 21.
1965
8 января. И снова тот же вопрос. Во-первых, когда я беру на себя грех другого, то ведь это реально ноуменальный акт, и я, грешник, беру свободно и добровольно грех моего ближнего на себя, как Христос, безгрешный, взял на Себя грех мира. И здесь я облекаюсь в Христа и со-распинаюсь с Ним. Тогда мой акт реализуется Его жертвой, смертью и воскресением, мой акт тогда такой же сущий, как и Его, причастен Ему, получает от Христа существование, реализуется в Нем. И в реальности моей жертвы и покаяния реализуется и я, и тот, чей грех я беру на себя в ноуменальной любви. Тогда мы оба — я и ты, грех которого я ноуменально взял на себя, — мы оба получаем существование от Сущего. Но Он вечен, и Его существование вечно, и, может, также вечно ноуменальное я — ты, если оно от Бога и в Боге. Этим не предрешается форма бессмертия, или, правильнее, вечной жизни, и я ничего не могу сказать, как сохраняется память о прежней жизни, как я общаюсь там с моими ближними, строго говоря, я не могу даже сказать «сохраняется память» или «общаюсь», потому что я не
