в моей душе) брожу одна по улицам». В другом письме еще одно признание: «Во мне просыпается мое прежнее "я" с любовью к жизни, к шуму, к людям, к встречам…»
Всего этого у Елены Сергеевны будет в избытке, как только она встретит Булгакова и соединит с ним свою судьбу. С Булгаковым ей никогда не будет скучно.
Наташе – Катарине Густафссон – Любимов советует быть внимательней с маятником и «не бегать в профиль», а то маятник долбануть может. Когда она сидит на борове, все реплики идут без остановок, хорошо бы даже ускорить темп. Она уже полуведьма, а не мямля какая-то. Лакке Магнуссону – борову не есть яблоко, которое ему засунет в рот Наташа, а визжать фальцетом и ползти по сцене. «Вы меня еще тут зажарите, и я превращусь в жареную котлету», – шутит Лакке.
Режиссер бежит на сцену и показывает артисту, как надо ползти, как орать, как Наташе оседлать Николая Ивановича. Любимов выводит всех из себя, они хотят сами все играть, но он недоволен тем, что они предлагают. Успеваем до обеда пробежать всю сцену.
После ланча переходим к последней сцене из второго акта – «Великий бал у Сатаны». Здесь у нас полная каша. Юрий Петрович все время меняет мизансцену. Недоволен мимами: «Ну какой это полонез? Скачут как блохи». Хотя раньше он просил их скакать на полонезе подобно блохам. Предлагает выход мимов ускорить, чтобы они не мозолили глаза.
А тут еще Анита Брундаль заявила, что актеры Торд Петерсон и Инга-Лилль Андерссон (Римский и Гелла) не хотят играть в спектакле – у них какое-то психосоматическое заболевание. Они жалуются, что Юрий задавил их творческий потенциал. «Этого еще не хватало! Подумаешь, примадонны!» – буркнул режиссер и посоветовал Аните гнать таких артистов из театра. «Они все такие! Если всех выгнать, нам самим придется выходить на сцену», – смеется Анита.
Любимову не нравится плаха: «Все как в опере. Подарите этот пень вашему оперному театру». Бутафоры спрашивают, какой ширины должна быть плаха. Он с удивлением смотрит на них: «Это зависит от Лениной жопы». Я перевожу «от заднего места». Лена возмущается: «А при чем тут мое заднее место?» «Ты будешь сидеть на плахе, вот зачем, – поясняет он. – К тебе будут выходить из гроба всякие черти и приставать к тебе».
Когда разговор зайдет о крови («Ах, королева, вопросы крови – самые сложные вопросы в мире!»), актерам надо изобразить садистские рожи: они же все вурдалаки, выпили всю кровь из колена Маргариты. Бегемот накапает ей на рану несколько капель валерьянки, плюнет на грязную лапу и тщательно разотрет, а Коровьев потом заклеит рану пластырем.
Лакке Магнуссон играет сегодня Штрауса вместо Торда Петерсона. Юрий Петрович придумывает новую реплику: «Не перепутайте меня с Рихардом Штраусом».
С занавесом снова проблема – заедает и останавливается.
В перерыв ходила с Любимовым в магазин здоровья за шиповником. Он ловко кокетничал с хозяйкой магазина. «Вот если бы я не был женат, я бы закадрил эту бабенку в магазине, и был бы у меня магазин, и не мучился бы я с этим проклятым театром. Надо мне было слушать папу, он хотел, чтобы я стал инженером, а не артистом, и не позорить семью».
Возвратившись в «проклятый театр», мы сидим у Аниты Брундаль в кабинете с Уллой Оберг, драматургом театра (Улла была женой Эрланда Юзефсона).
Анита жалуется мне, что ей приходится каждый день успокаивать актеров, они близки к нервному срыву, они ненавидят Юрия. Она предлагает пригласить директора театра Ларса Лёфгрена, Любимова и актеров и вместе обсудить ситуацию, чтобы директор всех успокоил, но потом она отказывается от этой идеи, сказав, что Ларс ничего в этом не понимает, а актеры начнут обсуждать Любимова. «Юрий, по сути, добрый и отходчивый, хоть и вспыльчивый, а артисты – злые и злопамятные», – заключила она свой монолог.
На прощание Любимов предлагает мне открыть астрологический театр. Я валюсь с ног от усталости и от всех этих переговоров и мечтаю поскорее сесть в пустой автобус и поехать домой.
12 ноября, суббота
Сегодня болеют Инга-Лилль Андерссон, Лакке Магнуссон, Матс Бергман и Торд Петерсон. До начала репетиции в зал пришел директор театра Ларс Лёфгрен побеседовать с актерами, но без режиссера, – мудрое решение, иначе бы все разругались. Как и предполагала Анита Брундаль, актеры не щадили Любимова и крыли его чуть ли не матом.
При появлении Любимова артисты затихли, Ларс Лёфгрен удалился, и мы спокойно начали репетировать сатанинский бал. Вопросы: почему Мастер и Маргарита не смотрят друг на друга; почему черти и вурдалаки так заинтересованы встретить Маргариту, на кой черт им сдалось ее колено? Юрий Петрович отвечает рассеянно, как будто чувствует, что только что за его спиной актеры распинали его, но он опытный лис и пока молчит.
Он отвечает, что целование колена королеве бала – это жест поклонения. В Божьем мире прихожане церкви целуют священнику руку, а сатанинский мир – это мир-перевертыш, здесь все наоборот, как некая насмешка над установленными религиозными традициями. А не видят герои друг друга потому, что все происходит в разных временных пластах: в мыслях, в воспоминаниях.
Я говорю Любимову, что в астрологии колено – это символ гордыни, когда у тебя болит колено, следует обратиться к своей гордыне и утихомирить ее. Юрию Петровичу нравится эта интерпретация. «У нечистой силы еще какая гордыня!»
Вурдалаки прибыли на очередной бал к сатане, который происходит в каждое весеннее полнолуние. В Мастере заинтересован один лишь Воланд. Свите его Мастер совершенно неинтересен, более того, в тексте булгаковского романа кот Бегемот сидит на творении Мастера, оно у него под хвостом.
Любимов хочет продолжить, но Орьян его прерывает: начинает говорить что-то весьма невнятное, но тут же передумывает. Он не понимает, что все эти рассказы имеют непосредственное отношение к роли.
Любимов рассказывает историю про Лубянку, которую в Москве называли «Детским миром» (из-за известного магазина напротив). Несчастные люди, которых вызывали на допрос в здание на Лубянке, обычно говорили: «Меня в "Детский мир" вызвали». Актерам наплевать на его воспоминания. Раскол труппы нарастает не по дням, а по часам. Мне больно это видеть, но Юрию Петровичу нельзя ничего говорить, ибо тогда взорвется вся эта и без того хрупкая конструкция.
Режиссер замечает, что Левий Матвей – Пьер Вилкнер – чем-то недоволен. На вопрос, почему он стоит на сцене такой понурый, артист отвечает: «Потому что я не получил никакой режиссуры вообще, поэтому я так и стою».
На обеде Любимов порезал
