Невероятно!
«Может, я и сам с ними не буду работать, если они не выполнят моих требований», – продолжает, словно в утешение себе, Юрий Петрович. Интересно, кто кого уволит? Он опять жалуется на Пола Хернона, своего английского художника. «Все голубые всё делают исподтишка».
Потом он злится на израильтян, что те тянут резину с его гражданством. «Неужели они вам откажут? – недоумеваю я. – Вы же для них культурная достопримечательность». «На хрен им эта культура! – вырывается у него в сердцах. – У них прошлогоднего снега не выпросишь. У них один Бог – деньги. На всю страну меня оболгали, что я катался в Иерусалиме на голубом "роллс-ройсе", потом, правда, понизили до "мерседеса"… Я для них богач! А какой я богач? Работаю как проклятый! Это Катьке приспичило стать еврейкой. Ох уж эти прозелиты. Вбила себе в голову: "Я еврейка, я еврейка"». Я защищаю Катю, что она ради него старается. Юрий Петрович сам это знает лучше меня.
Любимов заявляет, что хочет заменить своего художника-постановщика в Ковент-Гардене. «Не буду я с ним работать. Это он вас подставил». Я прекращаю этот разговор. Посмотрим, что ответит Ковент-Гарден на его предложение уволить художника. Они все там на вид джентльмены, а голову откусят – не подавятся. Юрий Петрович все понимает, но советский царек крепко сидит в нем, он верит, что будет победителем в этой игре.
19 ноября, суббота
Лиходеев – Ханс Строот – все болеет, «халтурит», как говорит Любимов. С утра шесть новеньких на сцене. Пришел технический директор, извинялся, что занавес заедает. Юрию Петровичу приходит приглашение посетить Национальный театр в Хельсинки. Там поставили «Бориса Годунова». Любимов соглашается приехать на четыре дня – «развеяться», потом он вернется в Стокгольм, отсюда полетит в Венгрию, из Венгрии в Израиль к семье, затем в Англию, в Ковент-Гарден, и обратно в Швецию… А Любимову уже за семьдесят. Он и правда работает как проклятый.
С утра Любимов плачется Аните, что Ларс-Эрик Блумквист тоже отказался переводить его встречу с представителями из Ковент-Гардена. Анита побежала звонить знакомым переводчикам.
До обеда репетируем сцену встречи Мастера и Маргариты. Сначала должны появиться, как бы выглядывать из темноты выхваченные светом дрожащие желтые цветы, которые держит в руках Маргарита.
С занавесом и «дуриками»-мимами опять что-то не так, они должны не скакать по сцене, как блохи, о чем он их раньше просил, а осторожно, на цыпочках, убегать за занавес. Зато режиссеру понравились их шапочки. «Вот, "дурикам" хорошие шапочки сшили, а главному герою – дерьмо!»
После обеда сцена с буфетчиком Соковым с его крылатой фразой «осетрина второй свежести». Ханс Строот все болеет, у него что-то с ребром. Я намекаю Любимову на то, что надо бы подумать о дублере на роль Сокова, так как Ханс Строот уже не молод: кто знает, что у него с ребром. «Напился дедуля и грохнулся – вот что у него с ребром! Что я, артистов не знаю?» Любимов тут же просит Аниту ввести вместо Ханса Строота Автора – Бьерна Граната. Бьерн блестяще справился с этой задачей. Какое наслаждение наблюдать за игрой талантливого актера, но таких в театре – единицы.
Коровьев – Матс Бергман – отказывается играть по-бабьи. «Еще юбку на меня наденьте. Почему я должен выть, как баба? Я понимаю, в других сценах, но не в этой». Юрий отвечает ему, что в сцене похорон Берлиоза как раз и надо выть и кривляться, они же черти. Им плевать на похороны, на горе. Ему как вдове арабской голосить надо. «Тебе валерьянку дадут, две бабы будут тебя под руки вести». Матс тут же начинает кривляться, голосить и причитать. Он схватывает все на ходу.
С Азазелло – Марией Эриксон – сегодня мучения. Любимов все время прерывает актрису. Мария совсем зажалась. Я боялась, что она слетит с подоконника, куда ее посадил режиссер, и от злости покусает его.
Маргарите – Лене Олин – тоже сегодня досталось: не так ходит, не туда смотрит. Видно, что Юрий ей изрядно надоел, хоть она и держится. Ах, как Любимов соревнуется с актерами, как он подчеркивает, что делает все лучше их!
Любимов опять меняет мизансцену с маятником, Соковым и Геллой. Она теперь сидит с бананом рядом с Азазелло и играет со скелетом. Меняется музыкальный акцент с танцами.
В сцене Наташи с боровом Юрию Петровичу не нравится походка Лакке Магнуссона. Наташа – Катарина Густафссон – предлагает, чтобы в этой сцене был хохот или хрюканье. «Еще чего! – возмущается Любимов. – Хрюканья им захотелось! У него же яблоко во рту, как у жареного поросенка. Как он может хрюкать?»
Актеры сдерживаются из последних сил, они ненавидят своего режиссера, это витает в воздухе. Они просят Любимова помолчать хотя бы минуту и дать им возможность сыграть сцену до конца. Он обещает, но ему не верят: «Вы в письменном виде дайте обещание. И кровью подпишите». Режиссер обещает, что во вторник не будет прерывать. «Вы далеко едете?» – спрашивает Матс Бергман. «В Ялту», – шутит Любимов. «Отлично, чем дальше, тем лучше!» – кричат наперебой актеры. Они дерзят, Анита показывает им кулак, чтобы прекратили свое буйное веселье. Но актерам тоже нужна разрядка, да и Любимов устал от них. В Хельсинки отдохнет.
25 ноября, пятница
До утренней репетиции в Драматене мы ездили с Юрием Петровичем в румынское посольство, где нас угостили кофе и чаем. Затем мы отправились в израильское посольство, где Любимова не пустили даже на порог. Проверили паспорт, разные бумаги, у меня тоже потребовали удостоверение (ID), поинтересовались, в каком родстве я нахожусь с Любимовым, хотя я не собиралась лететь в Израиль. Любимов стал требовать вызвать посла, доказывая им, что мэр Иерусалима Тедди Коллек его друг. Посольские чиновники сухо улыбнулись и сказали: «Вот и передайте вашему другу, что мы всех обслуживаем одинаково». Любимов развел руками перед закрытой дверью и сказал: «Вот засранцы! Даже наши так грубо не поступают».
После посещения израильского посольства все пошло не так. Коровьев – Матс Бергман – от злости чуть не запустил бокалом с водой в режиссера. Он орал, что отказывается работать с Любимовым в постоянном базаре, анекдотах и атмосфере полного равнодушия режиссера к актерам.
Негодование актера было вызвано следующим: Юрий Петрович, как и обещал русским дамам из магазинов одежды, Лене и Любе, пригласил их на репетицию, что строго запрещалось администрацией театра. В окружении двух молодых, восторженных и веселых дам Любимов напрочь забыл об актерах и травил анекдоты про Сталина и про
