некоторые актеры до сих пор путаются в тексте, который должны были знать в первый день репетиций. «А вы мне тут голову морочите со своей собакой!» Хозяин собаки развернулся и вышел из зала со своей собакой Феей. Анита рявкнула на Любимова, что это по его просьбе доставили собаку, а теперь у нас ее нет и, видимо, не будет, потому что этот тип побежит сейчас жаловаться журналистам, что Драматен приютил у себя бессердечного русского живодера.
Любимов демонстративно отворачивается от Аниты и командует актерам начать репетировать сцену «Казнь». Первоначально занавес в этой сцене медленно вращался с двумя девушками-мимами, висящими на нем; потом они спрыгивали к рампе со светом. Сейчас он снова все меняет.
Ему показывают шапочки для Мастера и Бездомного. «Шапочки – говно! Ваш Ян – мудак! Неужели нельзя сделать тюбетейки нормальные?» – сердится на меня Любимов, будто я сшила эти шапочки. Я пропускаю его нападки мимо ушей, не вступаю в бессмысленный спор. Иногда, конечно, не сдерживаюсь и огрызаюсь.
Любимов кричит на актеров: «Идите в буфет! Обжирайтесь! Пивка попейте! Христа убили! Веселитесь!» Артисты не знают, как на это реагировать. Кто-то, выходя из зала, в ответ кричит: «Dra åt helvete, jävla Lubbe-gubbe!» («Иди к черту, проклятый Люббе-губбе!»)
После перерыва начинаем сцену «Варьете». Хозяина собаки уговорили вернуться. Должно быть, удвоили гонорар. Теперь собака боится конферансье Бенгальского – Пьера Вилкнера. Она убегает от него в зрительный зал и прячется под режиссерское кресло. Любимов хохочет и треплет Фею за ухом со словами «Умная собачка, я бы на твоем месте тоже удрал от таких артистов».
Режиссер придумывает три новые позы для чертовой свиты: Гелле – Инге-Лилль Андерссон – он велит запрыгнуть на рояль и принимать там непристойные позы всеми частями тела. «У вас все должно работать, как на шарнирах: и попка, и передок, и сиськи». Воланду – Перу Мюрбергу – руки с тростью положить между ногами и изображать стоячий член. «Юрий, – окликает режиссера Пер Мюрберг, – но у Воланда все время член стоит, зачем ему показывать?» Тот думает и соглашается: «Правильно, Воланд вам не шавка со стояком. Но ты хотя бы трость подними между ногами… Что-то и жопы у девок какие-то вялые…» Артисты выясняют, какие жопы у русских актрис. «У-у-у, – завывает режиссер. – У наших жопы так жопы! А у вас чего ни хватись, ничего нет, даже приличных жопок! Вы тут вообще все импотенты собрались». Он выхватывает у Воланда трость и резко поднимает ее между ногами. «Вот как надо, а ты малахольный какой-то».
Песня композитора Дэниела Белла Любимову не нравится, хотя записанную на пленке песню он одобрил. Рояль выкатывают на сцену Коровьев и Бегемот, а затем откатывают за кулисы. «Куда же вы поехали, милые, сцена здесь», – вздыхает Любимов. Наконец он решает, что девки-мимы будут бегать полуголые в плохом и драном белье.
Тут же следует анекдот: русский Иван услышал о стриптизе, приходит домой и требует, чтобы его законная жена Маня разделась догола. Та послушно исполнила пожелание мужа. Ваня ее увидел да как заорет: «Ешки-матрешки! Манька, одевайся скорей! Чтоб я этого безобразия больше не видел!» Иван не понял, чего такого в этом стриптизе. Режиссер обращается к актерам: «Что так напугало Ивана? Как вы думаете?» Актеры переглядываются: «Жопа?» Любимов качает головой: «Нет. Плохое нижнее белье. Вы понятия не имеете, какое нижнее белье носили в Советском Союзе женщины». Артисты просят просветить их в этом вопросе, и Юрий Петрович изображает, какие жуткие байковые панталоны до колен носили бедные женщины. «Зато тепло было!» – заключил он.
Семплеярову с женой – Яну Бломбергу с Кристиной Адольфсон – нужно сидеть в первом ряду, он же патриот, коммунист, боится черной магии. Варенухе – Пьеру Вилкнеру – придется выпить три стакана крови. Артист спрашивает: «Режиссер шутит?» Я серьезно отвечаю: «Нет, конечно. Тренируйтесь дома».
Пьер Вилкнер недолюбливает Юрия, хотя и прячет свою неприязнь, но сегодня он играет хорошо. Римский – Торд Петерсон – не может громко завопить «Он не отбрасывает тени».
Любимов собирается забрать у Мастера – Орьяна Рамберга – некоторые реплики, так он ему не нравится. «Я хочу здесь сделать стоп-кадр, как в кино», – говорит режиссер, когда Варенуха сосет кровь у Бенгальского. Когда один из мимов полезет из зала за нарядом для своей жены, Коровьеву – Матсу Бергману – хорошо бы в этот момент отыграть порочного голубого.
Юрий Петрович просит поставить фонограмму с его голосом на полную громкость, когда он говорит «Мода Драматена!» А актерам в этот момент бросить какую-нибудь ядовитую реплику в адрес Драматена. «Я не могу», – отказывается Воланд. Любимов смеется: «Во как вас тут застращали! Сам дьявол боится Драматена. Я тоже все время язвил в своем театре, за это меня и поперли». Любимов уверяет Пера Мюрберга, что его никто не выкинет, это же просьба режиссера. «Нет, – упрямится Воланд. – Я не желаю оказаться в вашем положении».
На ланче Анита Брундаль выговаривает Любимову, что он все время мешает артистам. Они просят дать им шанс. «Я лучше знаю наших актеров», – говорит она. «Ничего ты их не знаешь. Их надо плеткой лупить, твоих актеров», – возмущается Юрий Петрович. Анита обиделась: «Ты лупи своих актеров плеткой на Таганке, а наших не трогай». Хорошо, что она поговорила с ним. Мне она сказала, что актеры хотят в очередной раз объясниться с Любимовым и выставить ему свои требования. Но мне кажется, что это плохая затея.
Любимову пришло письмо от художественного руководителя театра «Хеймаркет» (Haymarket) Питера Лихтенфельса из Лестера с чеком на сумму три тысячи фунтов. «Подкупают меня на "Гамлета"», – поясняет он. Любимову хотелось поставить в Англии «Мастера и Маргариту», но Питер Лихтенфельс настоял на Шекспире. Спрашивает, хотела бы я работать на «Гамлете». Я промолчала. Я не жалею, что работаю с Любимовым на «Мастере и Маргарите». Он гениальный режиссер, но нет…
От директора Ковент-Гардена Джереми Айзекса получен телекс. Анита просит меня перевести Любимову его содержание. Джереми Айзекс когда-то спас картину «Жертвоприношение» от закрытия. В ту пору он был главным директором Четвертого канала британского телевидения. Он выделил недостающую сумму на финансирование картины, и фильм был снят. Так что Джереми Айзекс оказался спасителем последней картины Тарковского.
Джереми Айзекс передавал Юрию Любимову warmest greetings («теплейшие пожелания») и надеялся, что переговоры в Стокгольме пройдут успешно. Любимов смотрит на меня, но я опережаю его просьбу и отвечаю, что с парламентерами из Ковент-Гардена встречаться не буду. Он боится, что английские акулы обдурят его, поэтому ему нужен единомышленник.
