пополняться за счет увеличивавшегося числа эротических литературных произведений разных жанров. По количеству выявленных к настоящему времени рукописных копий этого многотомного собрания можно судить о том, что именно оно, наряду с проникавшими в Россию изданиями заграничных русских типографий, служило основным источником знакомства читателей с отечественной эротической литературой.
Короткий период цензурных послаблений начала XX века, когда оказалось возможным публиковать то, что прежде, несомненно, было бы запрещено, очень быстро сменился жесткой советской «цензурой нравов» и снова вернул ситуацию с распространением эротики в прежнее русло — рукописные копии и заграничные русские издания (это стало именоваться, соответственно, самиздатом и тамиздатом).
Обыкновенные русские качели…
Рука победителя
Выбранные места из переписки В. Белинского и М. Бакунина
Речь о победе, одержанной В. Г. Белинским в эпистолярном поединке со своим другом М. А. Бакуниным. Впрочем, для читателей этой переписки победа Белинского до сих пор не очевидна — ее свидетельство опущено во всех наличных публикациях писем Белинского. Причина этого объяснится ниже.
Спор вышел по поводу сообщения Бакунина в августе 1837 года о своей душевной победе над внешними обстоятельствами и «восстания к подлинно духовному существованию»[147]. Мнительного Белинского это задело. Его уязвило гордое заявление Бакунина о победе над собой, которое звучало (или так воспринималось Белинским) как укор отстающему другу.
Белинский решил продемонстрировать, что цена победы Бакунина над собой невелика, поскольку не так глубока степень его падения. Иное дело — пропасть, в какой находится Белинский.
Так в письме Бакунину от 16 августа 1937 года Белинский положил начало своеобразному соревнованию со своим другом в описании сравнительной глубины нравственного падения каждого из них.
Белинский открыл Бакунину два главных своих порока: самолюбие и чувственность, подробно описал проявления каждого из них, с душераздирающими деталями рассказал о гибельных обстоятельствах своей «внешней» жизни, о безнадежных попытках борьбы с безденежьем, о долгах и жизни за чужой счет, признался в жажде «любви чистой и высокой», а за отсутствием ее — погруженности в разврат и увлечение продажной любовью.
Таким образом, Белинский намеревался доказать Бакунину свое первенство в степени падения и тем объяснить невозможность собственного духовного «восстания».
В завершение письма Белинский бросал Бакунину вызов: «Итак, Мишель, я сказал тебе всё и о тебе и о себе: заплати и мне тою же откровенностию. Я признался тебе во всем, в чем только имел признаться; я показал себя тебе во всей наготе, во всем безобразии падения, открыл тебе мои раны — измеряй их великость, но для того, чтобы исцелить, а не растравить…»[148]
По-видимому, Бакунин слабо оборонялся, убеждая друга, что хоть тоже имеет свои пороки и слабости, но не так они вообще велики и у Белинского, чтоб не суметь преодолеть их во имя духовного просветления. Но Белинского переговорить было нелегко.
К прежним аргументам он добавил новые. Как будто забыв собственное заявление, что он сказал всё о своем падении, в письме от 1 ноября 1837 года Белинский сообщал: «Но это не всё, а начавши говорить, я люблю всё сказать». Следуют новые саморазоблачения: о растрате денег, одолевающей его апатии и тоске, желании в разврате заглушить «немолчный вопль нужды и обязательств»[149]. Бакунину следовало признать, что Белинский более глубоко пал и внешние обстоятельства действительно препятствуют его «духовному восстанию».
Но, видимо, признать этого Бакунин упрямо не хотел и в качестве контраргумента сообщил Белинскому новость, которая, вероятно, должна была убедить друга, что ему, Бакунину, тоже не сладко приходилось в борьбе с собственными немалыми пороками. Оказалось, что Бакунин занимался онанизмом.
По словам Белинского, эта новость его потрясла, но не настолько, чтоб признать победу Бакунина. Оказалось, что и до сих пор он еще не все самое страшное о себе сообщил другу. «Твоя искренность потрясла меня, — писал Белинский 15–20 ноября 1837 года (дата условная), — и я хочу тебе заплатить такою же сколько потому, что истинная дружба может существовать только при условии бесконечной доверенности и совершенной откровенности, столько и потому, что теперь меня ужасает мысль, что ты думаешь обо мне лучше, нежели я заслуживаю»[150]. Не давая другу одержать верх в соревновании по прыжкам в пропасть, Белинский демонстрирует, что глубина его падения все-таки значительнее[151]: «Итак, узнай то, что я так упорно ото всех скрывал, вследствие ложного стыда и ложного самолюбия — я был онанистом и не очень давно перестал им быть — года полтора или два. Я начал тогда, когда как ты кончил — 19-ти лет. В первый год я делал сначала раза по два, по три в неделю, потом в месяц. В последующие годы раз по пяти в год, наконец, раз или два. Конечно, это еще очень умеренно и благоразумно, но нисколько не удивительно, потому что я был уже не ребенок, а студент, читал Шиллера, Байрона, бредил романтизмом и сочинял свою драму. Сначала я прибег к этому способу наслаждения вследствие робости с женщинами и неумения успевать в них; продолжал же уже потому, что начал. Бывало в воображении рисуются сладострастные картины — голова и грудь болят, во всем теле жар и дрожь лихорадочная; иногда удержусь, а иногда окончу гадкую мечту еще гадчайшею действительностию. Нет, Мишель, что ни говори, а я превосходнее тебя: я не был кадетом, не был офицером в Москве, без книг, без людей, без денег и сапог, я начал не мальчишкою, а юношею — нет, я выше тебя.
Бывало Ст<анкевич>, говоря о своих подвигах по сей части, спрашивал меня, не упражнялся ли я в этом благородном и свободном искусстве: я краснел, делал благочестивую и невинную рожу и отрицался. В начале моего письма я сказал, что твое письмо произвело во мне кроме изумления еще и скорбь и радость и что в последнем чувстве было и подлое и благородное. Я уже выше того, чтоб радоваться, что такой человек, как ты, подвержен был, подобно мне, гадкой слабости, и находить в пороке другого оправдание своему, но не скрою, что меня сначала и мгновенно как будто порадовало то, что ты скрывал свой порок от твоих друзей, так же как и я. Но это было только движением мгновенным, а после до сих пор я полон одним чувством — какою-то грустною любовию к тебе». С совершенным сознанием своей победы Белинский великодушно предложил Бакунину вечную дружбу, которая, как он счел, только теперь, после предельной откровенности, и может установиться между ними: «Наш спор теперь выяснился…»[152] Выяснилось, между прочим, гораздо более сказанного. Выяснилась (или еще раз подтвердилась?)
