– ДНК романа. «Только потому так серьезно описана охота, что она одинакова важна»{84}, – отмечал Толстой в черновике эпилога, предвосхищая недоуменную реакцию читателей на эти сцены. В 1860-х годах, в эпоху грандиозных мыслителей с большими планами относительно человечества, охота, как ее описывает Толстой, приглашает читателей спуститься из небесных замков на землю и увидеть жизнь здесь и сейчас во всем великолепии, во всей первозданной красоте.
Как говорят русские, «у природы нет плохой погоды»[112]. В «Войне и мире» Толстой говорит нечто похожее: плохие времена, как и хорошие, – неотъемлемые составляющие человеческого опыта; подобно тому, как для возникновения радуги нужны солнце и дождь, для того чтобы стать полноценным человеком, нужны и радость, и боль. Не окунайтесь в поток жизни, живите в страхе перед незнакомым – и вы будете наслаждаться предсказуемо комфортным оцепенением. Примите жизнь на ее загадочных, непредсказуемых условиях, примите риски полноценной жизни – и вы не избежите отпущенной вам боли, но также испытаете ни с чем не сравнимую радость бытия.
Глава 7
Любовь
Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю.
Л. Н. Толстой. Война и мир[113]
Несколько лет назад, когда я был в Москве, душным августовским днем зазвонил телефон, и я узнал глубокий, с кокетливой хрипотцой голос моего друга – актера, немолодого, но импозантного мужчины. Это был Владлен (от Владимир Ленин; такое имя было модным в советскую эпоху). Вот кто прекрасно знал, что значит «проживание момента», о котором писал Толстой! Кроме того, Владлен имел склонность к непристойным шуткам. Как и многие другие кинозвезды советской эпохи, он и в свои 78 лет был поразительно привлекателен и, сказать правду, не понаслышке знал, что такое проблемы в семье. Он не любил терять времени и всегда сразу переходил к делу. «Так кто же, по-твоему, был прав тогда, – без всякого вступления спросил он, – Соня или Толстой?»
Я, конечно, понимал, чтó он имеет в виду. В безбрежном океане преданий о семействе Толстых, с которыми знакомы практически все жители России (а после выхода на экраны фильма «Последнее воскресение»[114] и многие американцы), одно из наиболее популярных – сага о браке Толстого, который не всегда был, скажем так, примером безоблачного семейного счастья. Когда Толстой и его жена в кругу семьи и друзей отмечали 25-ю годовщину свадьбы, их старый знакомый предложил тост за счастливый брак. Толстой на это заметил, что могло быть лучше{85}. Эти слова, естественно, больно ранили Софью; Толстой не должен был так говорить. Но, к сожалению, это была правда.
В последние 20 лет жизни Толстой замучил жену строгими, даже жесткими требованиями, безрассудными решениями, непрактичностью, оскорблениями и угрозами уйти от нее (что в 1910 году и сделал). Как Владлен оценивал их отношения? «Она была для него занозой в заднице, вот он ее и бросил».
Возможно. Но пока Толстой в последние годы жизни обличал пороки капитализма, Русской православной церкви и института частной собственности, именно его жена заботилась о том, чтобы сохранить дом в Ясной Поляне и чтобы у детей были еда, одежда и будущее. В частности, для того чтобы семья получала доход от сочинений Толстого, Софья основала издательский бизнес – муж эту затею не одобрял, он считал, что получать деньги за его произведения безнравственно. Супруги ссорились по любому поводу – от владения авторскими правами до образования детей.
Одна из самых душераздирающих сцен разыгралась примерно за неделю до Рождества 1885 года. Толстой явился к жене, занятой издательскими делами, и сообщил, что желает развестись с ней, что не может больше так жить и собирается уехать в Париж или в Америку.
«Что случилось?» – ахнула Софья.
«Ничего, просто нельзя нагружать повозку до бесконечности, – рано или поздно лошадь не сможет везти ее, и повозка остановится»{86}, – ответил Толстой.
Что именно грузила Софья в повозку, было не совсем ясно, но когда супруг заметил, что там, где она, воздух отравлен, она решила, что с нее довольно, достала чемодан и начала собирать вещи. Толстой разрыдался и стал умолять ее остаться. Четверо детей – Таня, Илья, Лева и Маша – смотрели на происходящее с ужасом.
Рассказывая в письме к сестре про этот вечер, Софья жаловалась, что сходит с ума, что постоянно думает о том, чтó на этот раз сделала не так. Ей придется думать об этом и после. Примерно 25 лет спустя, 28 октября 1910 года, она проснулась и обнаружила записку, которую супруг написал ей ночью:
Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение мое в доме становится, стало невыносимым. Кроме всего другого, я не могу более жить в тех условиях роскоши, в к[отор]ых жил, и делаю то, что обыкновенно делают старики моего возраста: уходят из мирской жизни, чтобы жить в уединении и тиши после[дние] дни своей жизни.
Пожалуйста, пойми это и не езди за мной, если и узнаешь, где я. Такой твой приезд только ухудшит твое и мое положение, но не изменит моего решения. Благодарю тебя за твою честную 48-летнюю жизнь со мной и прошу простить меня во всем, чем я был виноват перед тобой, так же как и я от всей души прощаю тебя во всем том, чем ты могла быть виновата передо мной{87}.
Ладно, давайте посмотрим правде в глаза: гений, создавший «Войну и мир»; мыслитель, чьи идеи вдохновили сотни тысяч, если не миллионы, людей; писатель, которым я восхищаюсь вот уже почти 25 лет, вполне способен был быть… полной задницей. Более того, этот человек, подаривший мировой литературе самые прекрасные сцены любовной близости, несомненно, был одним из самых сложных в любви мужчин, которые когда-либо рождались на свет.
Читая дневники 20-летнего Толстого, мы видим обескураживающий портрет писателя. Этот разочарованный молодой человек жаждет любви, но остро осознаёт, что ему не хватает способности ни давать, ни принимать любовь. Несколько месяцев он переписывается с дочерью соседского помещика Валерией Арсеньевой, рассматривая ее как потенциальную будущую жену. «И действительно, главное чувство, которое я имею к вам, – признавался он в одном из писем, – это еще не любовь, а страстное желание любить вас изо всех сил»{88}. Это письмо положило конец их отношениям. Толстой все-таки обрел супругу – правда, в день свадьбы, шесть лет спустя,
