объезжал кликуш, будто диких лошадей, а когда они в изнеможении падали, продолжал на них кричать и понукать ими[568].
Калужскую порченую женщину Пелагею обрядили в кобылу и зимой отправились пахать на ней поле. Она рассказывала: «Подняли меня чуть живую, одели, вывели на двор, надели хомут, запрягли в соху, двое меня волокут, а двое соху тянут. Опомнилась я уже в поле. Как глянула, что кругом делается, перепугалась, вырвалась от них, сбросила хомут и пустилась к лесу, да так шибко, что никто из них не мог поймать меня».
Избавиться от порчи ей не удалось, она куковала, мычала, свистела соловьем, выбегала во время службы из церкви, скидывала верхнюю одежду и с неприличными прибаутками пускалась в пляс, приговаривая: «Спи, Пелагея, а я, добрый молодец Ермолай Иванович, погуляю!»[569]
Водосвятие в захолустном селе. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 2, 1908 г.
Из личного архива автора
Кликуш массово купали в прорубях-иорданях в Крещенскую ночь. Одна признавалась: «Это мне не помогло, я облегчения не получила, а только простудилась и месяца два проносила на себе десятка три чирьев»[570].
Успешное изгнание бесов, судя по источникам, случалось нечасто. Возможно, поэтому его рисовали в самых фантастических тонах: женщины порчу рожали, а мужики выблевывали.
В 1809 году двадцатипятилетняя крестьянка будто бы родила порчу как двух кротов: один был мертвый, другой живой, но его с перепугу раздавили ногой[571]. Другая родила порчу под видом головы младенца с двенадцатью ртами, каждый из которых пищал по-своему[572], а третья разродилась глазастым колобком: «Родила одна порчу. Я слышала, видели люди: комок с глазами. Глаза то открываются, то закрываются»[573].
Четвертая родила «большого карася с мигающими глазами по всему телу»[574].
Орловского парня после долгих мучений порчей вырвало. Испортили его так, что, прежде тихий, он принялся бросаться на людей, без остановки пить водку и квакать. Временами кричал: «Во мне нечистый живет! Вот, вот прямо к горлу подступает — курлыкает, што лягушка».
Однажды ему приснился старичок и велел заварить травку, растущую под грушей у сарая. «Да вели […] подставить таз, — сказал старик, — потому што ты, выпивши воды, станешь бливать, и он с блявотиной выйдет вон в виде лягушки. Вы ее поймайте и усадите в бутыль. Смотри ж, не забудь!»
Парень все выполнил, и вместе со рвотой из него вылетела лягушка. Ее закрестили и посадили в бутылку. В деревне вспоминали: «Сидит она, братцы мои, в бутыли, и сама посматривает по сторонам, а глазами так и сверкает, яркие такие, ажно страшно смотреть на ее»[575].
Лягушку отнесли в медицинский пункт для изучения, а молодой мужчина после избавления от нее почувствовал себя здоровым[576]. Неизвестно, что сказали медики про лягушку. Скорее всего, это была обычная травяная или озерная лягушка. Есть свидетельства, что знахарки специально вызывали рвоту у больных и подбрасывали животных, обставляя дело так, словно они вышли из порченого. Репутация знахарок крепла, больным становилось легче: они видели, что порча выскочила, успокаивались и возвращались к нормальной жизни. Хотя и не все. Случалось, больные опять начинали нервничать и догадывались: порча успела принести потомство и в пузе теперь сидит целая орава мелких лягушат или мышат.
Вышедшую из человека порчу советовали сжигать в печке, иначе она не погибала, забиралась обратно в жертву и еще сильнее ее мучила. В быличках говорилось: когда порча сгорает, из печи доносятся мычание и визги, лай, карканье, стрекотание сорок.
Если порченый умирал, порча не погибала вместе с ним, а вылезала наружу, пряталась, чтобы затем забраться в другого человека.
Одну крестьянку перед смертью вырвало лохматым черным червяком, который быстро уполз под печку[577].
Порченый крестьянин харкнул «на усю избу», изо рта у него выпрыгнула большая лягушка, скакнула тоже под печку, мужчина вздохнул и скончался.
Вдова рассказывала: «Его испортила невестка. […] Перед смертью ён стал кричать по-телячьи, и усе харкал, и говорил, што што-та к глотки ему подступаит, почес душит. Усе мы собирались завтрикать, ён захотел приподняться, я его подняла, ён облегнулся об стол; я ему под руки завеску подложила, чтобы помягши была. Толька шта отошла я у сторону, ён как харкнет на усю избу, у него из глотки выскочила лягушка, усе видили, как ошметок большая, ускакнула под печку и пропала. По счастью, никого тады для него не было, а то, ели бы я не отошла, у меня бы вскочила, со мной то же бы было, што и с им. Ён после того положил голову на стол, раз дохнул и помер»[578].
В Заонежье еще недавно говорили: если в комнате с покойным появилась муха, то это порча, которая вылезла из умиравшего[579].
Есть былички про удачное переселение порчи из одного человека в другого.
Ехала девушка, смотрит: на дороге лежит и умирает женщина. Подбежала к ней. Женщина сказала: «Ты такая девка румяная, красивая. Кушать, наверное, любишь? И я все люблю, кроме рыбы». Девушка открыла от удивления рот, и вдруг что-то по горлу скатилось. Это была порча. Догадалась девушка, что именно порча, а не женщина, с ней разговаривала[580].
В теме кликушества смешалось много мотивов и сюжетов.
Были псевдокликуши — притворщицы, которые приступами оправдывали свои капризы и нежелание работать. Они нередко гадали за деньги, потому что кликушам приписывали дар ясновидения.
В кликуши записывали больных эпилепсией и шизофренией: психических заболеваний в деревнях было не меньше, чем сегодня в городах. Есть подробные психиатрические описания кликуш. По мнению некоторых специалистов, кликушество (икота) — это нервно-психическое расстройство, обусловленное тремя факторами: суеверием (верой в возможность вселения бесов), низким умственным и культурным развитием (в том числе по части медицины) и истерическим характером[581].
Некоторые рассказы о вселении порчи выглядят как страничка из учебника психиатрии.
По распространенному русскому поверью, на Святках чертям разрешалось невозбранно бродить по земле. В Астраханской губернии говорили, что чертей сгоняют обратно в ад ровно в полночь на Крещение и люди, которые в этот час окажутся на улице, подвергнутся большой опасности: бесы могут спрятаться в них.
Одна горничная, страдавшая нервным расстройством, возвращалась домой в ночь на Крещение и услышала полночный бой соборных часов. С первым же ударом ей стало так дурно, что она чуть не задохнулась. В последующие дни она почувствовала себя хуже и пришла к твердому убеждению, что в нее вселились бесы. Отправилась к
