знахарю, который подтвердил ее опасения и начал лечить ее молитвами. Горничная упала в обморок, а когда пришла в себя, знахарь сказал, что все бесы ушли. Девушка успокоилась, приступов больше не было[582].
Крестьянская свадьба. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, 1 апреля 1912 г.
Из личного архива автора
Очень часто кликушество возникало в результате семейных конфликтов. Еще дореволюционные специалисты обратили внимание, что одержимыми были почти исключительно замужние крестьянки. По их мнению, в этом скрывалась разгадка кликушества. Недуг коренился в самом укладе деревенской жизни, а именно в бесправном положении женщин.
Крестьянки полностью подчинялись мужчинам, которые — хотя и в шутку — отказывали им даже в наличии души. «У бабы что за душа; у нее балалайка вставлена, а не душа», — смеялись в Пензенской губернии[583].
Брак для крестьянки нередко выглядел разновидностью рабства. В Смоленской губернии записали характерный обряд: во время свадебного торжества невесту заворачивали в овчину, клали на пол и секли прутом, приговаривая: «Будь послушна мужу». Она вставала и кланялась в ноги[584].
Жены молча выносили побои, издевательства. Если попадался муж самодур и пьяница, побои доходили до калечения и убийства. У жен было настолько мало прав, что их продавали, иногда с поразительным цинизмом: на вес[585]. С выходом замуж девушка покидала родной дом и переходила в чужой, незнакомый. Здесь она подчинялась не только мужу, но и всей его родне: свекру, свекрови. Если ее обижала свекровь, не всякий муж решался заступиться за жену. А когда жены подрастали, то сами превращались в черствых свекровей.
Какую-то, хотя и грубую по нашим меркам, ласку и нежность крестьянки знали только в годы созревания, когда ходили на вечерки и миловались с парнями.
В архиве Русского географического общества сохранился небольшой документ с записью деревенских любезностей. Они звучат непривычно. Парень с девицей постоянно перемешивают комплименты с руганью: «Ах ты, вышинка мая, красная смародинка, груздочик ты мой дарагой, щё ты на туды рыло-та гнешь».
Парень уверяет, что любит девицу «лучша хлебушка», и тут же обещает переломать ей ребра, если станет расхрюкиваться. И девица за словом в карман не лезет, обзывает парня «кобелем пестрым» и «паскудным головорезом».
По словам автора документа, такие нежности — обычное дело и заканчиваются свадьбой[586].
Кроме семейных конфликтов молодую женщину ждала непосильная работа, ежегодные роды, частые смерти детей. Современники отмечали странную картину: в деревнях не было женщин средних лет, попадались или девушки, или старухи. Дело в том, что бабы, которые должны быть «в соку», выглядели старухами[587].
В наших местах вы никогда не встретите женщины, хоть отчасти напоминающей тех русских красавиц с царственной походкой, белых с румяным лицом, веселой жизнерадостной улыбкой и т. д., о которых, вероятно, не раз слыхали еще в детстве или читали в более зрелом возрасте[588].
Старение затрагивало только внешность. У крестьянки темнело лицо, сморщивалась кожа, однако жизненных сил хватало. Несмотря ни на что, бабы продолжали рожать и в сорок, и в пятьдесят лет. «Я знаю случай, когда баба родила шестидесяти трех лет от роду», — сообщали из Рязанской губернии[589].
У многих психика не выдерживала и давала сбои, тем более сценарий психической катастрофы каждая крестьянка отлично знала. Более того, была готова к тому, что может легко стать жертвой колдовства.
Типичный случай произошел в нижегородской деревне. Красивую бедную крестьянку выдали замуж за мужчину настолько нелюбимого, что девушка не могла его видеть. Традиционно решили, что проблема в остуде, которую положили злые люди на ее сердце. Недовольный муж «лечил» остуду побоями. «Лечил» часто, под хмельную голову — сильно. «Сердце все хотел покорить», — говорили в деревне.
Ситуация для крестьян обычная. До наших дней сохранилась присказка: «Бьет, значит, любит». Раньше присказок было больше: «Люблю как душу, трясу как грушу», «Плетка свистнула — жена взвизгнула», «Бабу не бить — толку не быть».
В нехороший час нелюбимый муж с плеткой подошел к жене. Явилась свекровь с заготовленным поучением. Женщина увидела их, упала на пол, забилась в истерике так, что изо рта пошла пена. «Говорят, окно было открыто: через него и прилетела сила эта…» — по-своему объяснили припадок в деревне[590].
Многотысячное число русских кликуш увеличилось на одну.
Поэт, публицист и славянофил И. С. Аксаков в тридцатилетнем возрасте случайно исцелил нескольких кликуш.
В 1854 году он целый час простоял в толпе народа в Курске в ожидании крестного хода. С разных концов площади раздавались вопли кликуш. Аксакову стало жаль несчастных, и пришла мысль попробовать прекратить припадок у ближайшей.
В письме отцу он писал:
Победив свою застенчивость, я пробился сквозь толпу к кликуше, которая, — женщина лет 45, — и кричала, и молола всякий вздор, и прыгала, и хохотала стоя. Сначала, подойдя к ней, я погрозил ей пальцем и приказал замолчать. Она вытаращила на меня глаза и снова принялась за свое. Я взял ее за голову, стал ее гладить, ласкать всякими словами, успокаивать и крестить. Она становилась тише, тише, наконец утихла; я продолжал ее крестить: она тихо заплакала, потом вздохнула и сама стала креститься, а с нею вместе и вся толпа. Потом благодарила меня от души. Я сдал ее ее сыну и велел вывести на простор.
Все это происходило очень быстро, потому что я сам был очень взволнован. Только оглянувшись, заметил я, какое действие все это произвело в народе. Толпа расступилась предо мной с таким почтением, что я готов был провалиться сквозь землю, и искренно перепугался, чтобы не сочли меня за какого-нибудь одаренного даром изгонять бесов.
«Батюшка — вот эту! Батюшка — вот эту!» — послышалось в толпе, и с разных сторон потащили мне этих несчастных. «Подите, подите прочь, — кричал я, — я ведь такой же, как и все»… Но делать было нечего, и совестно, с другой стороны, стало мне не попробовать успокоить и другую, которая кричала, указывая на меня: «Вот, вот кто мне поможет!»
Аксаков успокоил еще нескольких и догадался, что крестьянки настолько непривычны к теплым словам и ласке, что неизбежно подчинялись его воле[591].
Кажется, он был прав. И мне бы хотелось, читатель, чтобы книга запомнилась именно этой историей: о доброте и сострадании.
Послесловие
Пока в глуши Казанской губернии стражник
