— А что если нам сделать раздельный суд, как в Калифорнии? — спросил я. — Пусть присяжные решают, виновен ли он, и если они сочтут, что виновен, тогда уж будем говорить о невменяемости.
— Мысль интересная, — ответил судья. — И если бы речь не шла о смертной казни, я мог бы согласиться. Но законом это не предусмотрено, и решить этот вопрос может верховный суд, но не я.
— Леди и джентльмены, — начал я свою вступительную речь, — мы не будем говорить о том, совершил обвиняемый преступление или нет. Это решать вам. Но если вы сочтете его виновным, то на основании доказательств, которые я вам сейчас представлю, вам придется также признать, что он был невменяем и, следовательно, не отвечал за свои действия.
Это выступление озадачило кое-кого из присяжных, и их можно понять. Вся трудность моего положения стала очевидна, когда я вызвал давать показания доктора Роберта Мезера. Он работал с Мартином с момента его ареста, и я рассчитывал, что он сумеет доказать, что Джимми психически болен. Но надо было действовать очень осторожно, не задавать вопросов, которые дали бы возможность Джеку Мулерну во время перекрестного допроса заговорить о сделанном когда-то признании.
— Доктор, — спросил я, — есть ли у вас определенное мнение, что подсудимый страдал 26 июня 1961 года каким-либо психическим или умственным дефектом?
Мезер не сразу сообразил, что от него требуется.
— Да, у меня есть мнение, — ответил он.
— Пожалуйста, изложите его.
— Возражаю, — заявил Мулерн.
— Поддерживаю возражение, — сказал судья Мюррей.
Мы с Мулерном подошли к судейскому столу.
— Мне кажется, я имею право получить эти показания, — сказал я. — Если доктору Мезеру позволят ответить, он скажет, что Мартин болен шизофренией и в тот день к тому же у него случился приступ эпилепсии, спровоцированный алкоголем; и то, и другое является психическим заболеванием.
— Нет, — ответил судья, — не разрешаю этот вопрос. Если вы хотите строить защиту на основании невменяемости, можете попросить доктора, исходя из того, что Мартин совершил преступление, описать его психическое состояние — мог ли он отличить правильные поступки от неправильных и так далее.
— Следуя этому решению, для того чтобы доказать невменяемость, нужно признать вину моего подзащитного, — сказал я.
— Можете считать как вам угодно, — ответил судья. — Я вынес решение.
Я попросил устроить перерыв и объяснил Джимми нашу проблему.
— Я в этом ничего не соображаю, — ответил он. — Делайте как хотите.
Когда суд снова собрался, я попросил судью Мюррея встретиться и побеседовать у него в кабинете со мной и с Мулерном в присутствии стенографистки. Мне в голову пришла одна мысль.
— Ваша честь, — начал я, когда мы все собрались, — я хотел бы сделать одно заявление для протокола, и после этого защита успокоится.
Судья Мюррей пристально посмотрел на меня, но где-то в глубине глаз у него мелькнула тень улыбки.
— Решение прекратить защиту принадлежит только мне, но никак не моему подзащитному, — пояснил я. — По моему мнению, Мартин, вследствие его психического состояния, юности и недостатка образования, не способен понять и оценить возможные способы своей защиты и сопутствующий риск. Я считаю, что обвинение оказалось не в состоянии представить убедительные доказательства вины подсудимого и на данный момент присяжным не может быть позволено вынести решение по основному пункту обвинения. Если я буду продолжать защиту по основаниям невменяемости, так, как этого требует суд, мне, по сути дела, придется доказывать вину своего клиента. Поскольку адвокатом этого подсудимого меня назначил суд, я не считаю себя вправе строить защиту подобным образом. Кроме того, я возражаю против такого положения дел, когда обвинение может представить половину доказательств вины, а остальные заставить давать подсудимого, который хотел бы строить свою защиту на косвенных доказательствах.
Это было одним из самых серьезных заявлений, какие мне приходилось делать в суде, и я решил быть понастойчивей.
— Кроме того, — продолжал я, — насколько можно судить, присяжные не получили никаких доказательств изнасилования и убийства. Обвинительный вердикт за эти преступления влечет смертную казнь осужденного. Я не стану подвергать его такой опасности. Опыт научил меня, что, действуя в пределах архаических правил нашего сегодняшнего законодательства о психически больных, присяжные склонны отвергать защиту на основании невменяемости даже в тех случаях, когда заключение судебно-медицинской экспертизы абсолютно неоспоримо, особенно если речь идет о таком тяжком преступлении, как это. Верховный суд, случалось, оставлял в силе обвинительный приговор, даже если все психиатры свидетельствовали о невменяемости подсудимого, и это при том, что по закону бремя доказывания вменяемости лежит на обвинении, а не на подсудимом. Учитывая все эти недостатки нашей системы, я вынужден в настоящее время прекратить осуществлять защиту подсудимого; ни я, ни мой подзащитный не отказываемся от права на защиту по основаниям невменяемости. Если он будет признан виновным в преднамеренном убийстве любой степени, я потребую нового суда. В доказательство, что Джеймс Мартин не пытается каким-то образом уйти от наказания, наше предложение о признании вины в неосторожном убийстве остается в силе.
Теперь все зависело от судьи Мюррея. Он несколько минут смотрел в окно и наконец принял решение.
— В данных обстоятельствах, — сказал он, — я считаю позицию адвоката правильной. Мы разделим судебный процесс. Вы, господа, представите ваши аргументы по существу дела, а я дам напутствование присяжным. Если подсудимый будет осужден, мы не будем заносить вердикт присяжных в протокол. Мы обсудим вопрос о невменяемости, заново рассмотрим дело, и, выслушав ваши дальнейшие аргументы, присяжные вынесут вердикт только относительно вины либо невменяемости.
Мое выступление было коротким. Я подчеркнул слабые места в обвинении и множество оснований для сомнения. Джек тоже был краток; без признания обвиняемого у него имелось немного доказательств.
Напутствование судьи было кратким, ясным и точным; не стоило и пытаться найти в нем какие-то ошибки для будущей апелляции.
Вердикт был готов через несколько часов.
— Виновен, — объявил старшина присяжных, — виновен в оскорблении действием.
Поднимать вопрос о невменяемости не было необходимости. К тому же Джимми уже отбыл в тюрьме срок больший, чем предусматривался за это преступление.
Через день я увидел Мюррея в местном ресторане. На следующее утро он должен был вынести приговор. Судья сказал, что выслушал очень мало свидетельств психиатров.
— Я побаиваюсь отпускать парнишку, если он все еще опасен, — объяснил он. — Суд будет благодарен за вашу помощь в этом деле.
Мысль об освобождении Джимми вызывала у меня, да и у самого Джимми, такие же чувства. Перед вынесением приговора я предложил такое решение проблемы:
— Совершенно очевидно, — начал я, — что подсудимый в ожидании суда уже провел в тюрьме больше времени (четыре с половиной года), чем предусматривается при наказании за оскорбление действием — три года. Однако защита не имеет ни малейшего желания видеть его на свободе, если он еще не готов к этому или если он может представлять опасность для окружающих. Мой подзащитный с этим согласен. Поэтому я приобщаю к делу письменные заключения о его психическом состоянии на данный момент и предлагаю послать его для дальнейшего обследования в государственную психиатрическую клинику. — Я добавил, что Джимми поддерживает это предложение.
Судья Мюррей прочел заключения и согласился. Он направил Джимми на обследование на тридцать пять дней. По истечении этого срока из больницы сообщили, что состояние пациента сравнительно хорошее. Джимми был отпущен на свободу и с тех пор не имел больше неприятностей.
Стану ли я защищать виновного? Строго говоря, Джимми Мартин был виновен — если и не в убийстве, то в чем-то более серьезном, чем оскорбление действием. Однако с юридической точки зрения его можно считать невиновным — имелось множество свидетельств того, что в тот день он был не в состоянии отвечать за свои поступки, Правильное ли решение вынес суд? Это вопрос личный и субъективный, каждый может ответить себе на него сам. Но вопрос о том, нужно ли защищать подсудимого всеми доступными способами, отнюдь не личный и не субъективный. Это вопрос соблюдения законности и профессиональной этики. И любой адвокат, достойный этого звания, ответит вам так же.
Если убийство Стэнфорда Уайта было «преступлением начала века», то убийство очаровательной беременной Мэрилин Риз Шеппард, которую нашли мертвой утром 4 июля 1954 года, было «преступлением пятидесятых». Более десяти лет спустя дело Шеппарда послужило основой для популярного телеспектакля «Беглец». Основная разница, однако, была в том, что доктор Ричард Кимбл, герой «Беглеца», оставался на свободе; доктор Сэмюэль Шеппард провел 10 лет в тюрьме, и никакой суд не мог вернуть ему эти годы.
