совершенно обрусели и наводнились русскими чиновниками, этими тарантулами, сосущими кровь народа и заражающими его своим ядом! Но остзейцы никак не хотят постигнуть и верить, что ни один умный и честный человек не хочет их лишить
немецкого языка и их древнего устройства – но что желают только
усовершенствований, и русскому языку учат их, для их же блага, чтоб споспешествовать им к получению аренд, чинов и крестов, до которых они страшные любители! Я решительно положил воспитывать детей моих в Дерпте, когда они укрепятся на умственных силах – и в этой цели переделываю Карлово. Исследовав здесь все учебные заведения – я нашел только одну порядочную школу, именно при Реформатской церкви, у Гордака. Это человек: Esse homo! Все прочее дрянь: невежество и разврат! Можете представить себе, что за университет, которым
неограниченно управляет Плетнев! Это не человек – а мешок мелочей, страстишек и непомерной глупости и невежества. Человек – просто
глупый от природы!
О себе скажу, что я сердечно и искренно помирился с князем Григорием Петров[ичем] Волконским. Это было на концерте у А. Ф. Львова en petit comité[1964]. Отставки своей кн. Волконский еще не взял назад – но наверное, что он останется попечителем, т. е. будет носить это звание по-прежнему, с прежнею слабостью и нерадением[1965]. Человек он добрый сердцем – но без характера, легок и поверхностен. Не такого попечителя нужно для Петербурга. По моей истории Увар-паша проглотил такую пилюлю, от которой до сих пор не может прийти в себя[1966] – и играет роль depité[1967]! Едва ли есть в мире душа, которая бы лежала к нему. Правда, он умен! Но ведь и черт умен! Пушкин казанской[1968] ни за что не согласился взять место здешнего попечителя, чтоб не быть вблизи Увар-паши! А он сам не знает, что с собою делать. Куда деваться после министра? Разве в послы? – Куда? – Все это длинная история! Между тем он ужасно постарел: лицо опало – страшно смотреть. Его âme damnée[1969] доктор Спасский сказывал мне, что он был в восторге от моей статьи о Дерпте[1970] – и сожалел, что это я написал, примолвив: он все может, что захочет! Разумеется, в литер[атурном] отношении.
Итак, я не увижу ни Вас, ни милого Вашего семейства, хотя думали рано, т. е. в мае приехать в Дерпт! Но уж за то, клянусь, приехать в Духово во что бы то ни стало! Как вы проводите время, что делает добрая и милая Софья Николаевна – Алеша, детки – и шалун Сережа? А любезный Михайла Николаевич, с ангельчиком своим Ольгою Павловною – тешатся новорожденным персичком[1971]? Хотел бы я всех вас видеть, потому что люблю всех вас душевно!
Письма, посылаемые мною к моим, дерптским плебеям – лежат по две и по три недели на почте! Им не посылают писем – а они не догадываются идти на почту. Пожалуйста, отошлите это письмецо в Карлово – к моему арендатору. Я послал чудный паркет в Карлово, мраморный камин и всякие прихоти – чтоб украсить жизнь мою на старость. Все это сам поставлю на месте – ибо в Лифляндии вкуса ни на грош! Если Вам досуг – съездите в Карлово, в будни, и посмотрите, что там стряпает тяжелый Гейст[1972]. Кажется, он все врет, будто там идет работа.
Дядюшке нашему Евстафию Борисовичу челом бью!
Вернопреданный Ф. Булгарин
18 марта 1844. СПб.
12
Почтеннейший и добрейший Николай Игнатьевич!
Письмо Ваше, по возвращении Вашем из Риги, получил и крепко удивился вестям Вашим! Наши остзейцы, верно, сочинили этот слух, что их уроженец Корф[1973] будет министром просвещения! Увы, здесь об этом ни слуху ни духу, да и к иному, из заглядывающих за кулисы света, не могло и не может прийти это в голову. Зная, что М. А. Корф давно лишился той доверенности, которую к нему имели – за участие якобы в процессах, бывших в его руках, и сильной страсти к скоплению богатства. Таково мнение – и я в стороне! Знаю только, что на челе всех откупов, компаний, мудреных тяжб – сияет имя Корфа – а наш папенька[1974] не любит спекулянтов и интригантов! Такую, однако ж, репутацию составил себе, по несчастью, М. А. Корф! Жаль! Я сам очень люблю его – и он не забывает, что начал свое мирское поприще сотрудничеством в «Северном архиве»[1975]. Нет, наш Паша – пока останется, да и вряд ли скоро придумают, где поместить его и кем заместить. У нас таково, что как человек влезет в гору – так после трудно мудрено спустить его. Впрочем, Паша играет роль недовольного!
Разнесся слух, что казанский Пушкин совсем хочет выйти в отставку.
У нас страшный rumeur[1976]! В Сенате уже был читан и, говорят, на днях выйдет в свет указ о воспрещении всем русским подданным выезжать за границу до 25-летнего возраста, и всем нельзя выезжать иначе, как по уважительным причинам – болезни, не излечимой русскими водами, или делам, требующим личного присутствия[1977]. Но в таком случае из всех концов России надобно получать позволение от министра внутр[енних] дел и докторское свидетельство представлять в Медицинский совет[1978] на рассмотрение. Каждое лицо, князь, граф, дворянин, купец, дама, дева, грудной младенец, лакей и служанка должны платить 200 (двести) рублей серебром за годовой пашпорт. Что скажут наши остзейцы – так любящие ездить nach Draussen[1979]! 100 целковых за полгода или полдня за границею и 200 за полгода и один день выше полугода! Это поотобьет им охоты – а уж от Bruder[1980] – поляка[1981] нельзя брать паспортов! Я не читал еще указа – но мне им уши прожужжали!
Не знаю, знали ли Вы Ваньку Головина – бессмысленного воспитанника Дерпта и Карлова – которого и Дерпт и Карлово – выгнали и чуждаются. Об нем также будет указ! Он отдан под военный суд – за ослушание высочайшей воли – возвратиться на Русь святую. Ванька Головин между тем погуливает в Париже и в ус себе не дует – а после спохватится – да будет уже поздно![1982]
Толкуют еще, якобы от всех нас отнимут дворовых крепостных людей, которых господа удержали при себе – продав поместья. Нищих, воров и развратниц от этого поразмножится! У этой новости: кушайте пироги с грибами. [2 слова нрзб.] –
