через час очутились в районе, известном еще в довоенной Варшаве своей преступностью. Миновав кварталы опустевших домов, мы вошли в один из них, спустились в подвал и прошли по подземным переходам, очевидно связывающим соседние здания. Генрик уверенно шел впереди, а я давно уже перестал ориентироваться в этом лабиринте.
Наконец мы оказались в большой, освещенной несколькими голыми лампочками комнате, где на скамейках и деревянных стульях сидели два десятка человек и внимательно слушали выступающего. Генрик шепнул мне, что докладчик — известный политик, один из лидеров Польской социалистической партии. Вот куда я попал! Выступающий говорил о нацистских злодеяниях в гетто, об организации сопротивления. Мне никогда не приходилось слышать ничего подобного, тем более не от еврея, а от поляка, его слова будоражили меня. Может быть, нацистов еще можно остановить и отбросить, подумал я…
После речи поляка меня представили присутствующим, которые тепло встретили нового товарища. Потом меня отвели в комнату с обитыми звукоизоляцией стенами, где дали пистолет с десятком патронов, показали, как пользоваться оружием, и позволили сделать несколько выстрелов в мишень, больше всего меня удивило, что пистолет не забрали, а оставили мне. Сунув его в карман, я немедленно ощутил при лив силы и уверенности Вооруженный я мог теперь защитить себя и своих друзей.
Я поселился у Генрика и вскоре стал полноправным членом подполья. Мне поручили помогать пожилому поляку печатать фальшивые деньги. Социалист с многолетним стажем, он долгое время работал на желез ной дороге, а теперь жил на пенсию в своем скромном домике. В его подвале наша организация установила настоящий печатный станок.
Напечатанные с превосходных матриц купюры практически не отличались от настоящих, разве что бумага у нас была чуть похуже.
Я работал несколько часов в день — закладывал бумагу в машину и складывал в пачки отпечатанные купюры.
Организация завербовала служившего на оружейном складе немецкого офицера. На фальшивые деньги мы покупали у него пистолеты, гранаты, винтовки и даже мины. Офицер назначал очень высокие цены, но это нас не волновало. Просто я подольше стоял у печатного станка.
При такой работе время для меня текло быстро. И сама возможность участвовать в борьбе против нацистов была лучшим вознаграждением: ненависть к немцам, чувство свершающегося возмездия хоть немного приглушали безнадежность существования. Да и принадлежность к группе сопротивления невольно поднимала дух, порождала чувство уверенности среди товарищей. Конечно, каждому из нас постоянно грозила смертельная опасность, но было надежное убежище, нам не грозил голод, потому что на фальшивые деньги всегда можно было купить достаточно еды — все это очень поддерживало психологически. По утрам я просыпался с одним желанием — скорее встать к станку, взяться за дело. У нас была цель, мы пребывали в отличном настроении, радостно улыбались друг другу, шутили И от этого с каждым днем становились ближе.
Мы делали очень опасное дело. Приходилось остерегаться не только полиции, проводившей периодические облавы, но и гестапо. Немцы знали о существовании групп сопротивления и принимали жесточайшие меры, чтобы их уничтожить. Одним из их инструментов было еврейское «гестапо», которое они сформировали из евреев, предавших свой народ за доступную еду и обещание жизни. Кое-кто из этих людей был нам известен, однако оставались другие, которых, как выяснилось, мы не знали.
Когда я встретил Генрика, ячейка сопротивления, которая действовала в гетто, насчитывала десять человек. Одна из наших задач состояла в расширении организации, и мне удалось привлечь несколько новобранцев. Однажды вечером мы собрали нашу десятку, чтобы рассмотреть кандидатуры новичков. До глубокой ночи мы обсуждали каждого новичка, изучали его семью, характер, спорили, не окажется ли он гестаповской крысой. В конце концов, все кандидаты были приняты, настроение поднялось. Легкость, с которой мы набрали новых людей, сеяла уверенность в быстром росте организации — и в численности, и в эффективности.
Из-за позднего часа все остались на ночь у Генрика. Выставили дежурного-наблюдателя, которого позже сменил я. Стоя у темного окна и глядя на безлюдную улицу, я чувствовал усталость и, как ни странно, сильное возбуждение — был переполнен ощущением новизны и ожидания чего-то. Организация укрепляется — сколько же мы можем сделать теперь, сколько ударов нанести нацистам!
На улице послышались шаги. Высунувшись наружу, я смог разглядеть несколько человек, приближающихся к нашей двери. В такое время это могло означать только одно — облава!
Я тут же разбудил товарищей. Через секунду все были готовы к вторжению. А еще через несколько секунд раздался громкий стук, и кто-то потребовал на идише открыть дверь.
— Кто там? — как можно спокойней спросил я.
— Откройте дверь и выходите. Мы знаем, что вы здесь.
— Кто это? — повторил я.
— Еврейское гестапо!
На мгновение — шок, растерянность, отчаянье. И ненависть к предателям.
— Сейчас же выходите, иначе мы вытащим вас оттуда!
Никто не пошевелился. Только Генрик вскочил, подбежал к окну и выскользнул наружу. Гестаповцы тут же его схватили. Вслед за Генриком, выхватив пистолет, во двор выпрыгнул его друг Марек Боренштейн. Он несколько раз выстрелил в схватившего Генрика гестаповца. В этот момент прямо под окнами остановился немецкий грузовичок и стал поливать двор из пулемета. Первая же очередь скосила Марека и Генрика.
На новый приказ сдаться мы уже не реагировали, хорошо понимая, что теперь означает для нас капитуляция. После двух-трех минут тишины гестаповцы возобновили огонь по дому. Брызнули осколками окна, посыпалась штукатурка, мы прижались к полу, и те, у кого были пистолеты, начали отстреливаться, практически наугад. Поняв, что ситуация безнадежна, я отбросил свой пистолет в угол комнаты: если схватят с оружием, не останется никаких шансов добраться живым даже до гестапо. Я попытался убедить своих товарищей сдаться — чтобы сейчас выжить, чтобы сохранить надежду на спасение. Они колебались.
Выстрелы смолкли, и снова раздались крики гестаповцев: «Немедленно выходите!» Мы не решались. В этот момент один из наших парней прокрался к окну вдоль стены и, тщательно прицелившись в менявшего позицию немца, выстрелил. Тот, скрючившись, упал. Теперь брать пленных они не станут.
Пулеметный огонь возобновился, и первая очередь скосила нашего парня у окна. Бешеная пальба продолжалась. Если судить по звукам выстрелов, к евреям «гестаповцам» и немцам прибыло подкрепление.
Я начал осторожно отползать в глубь квартиры, чтобы пробраться к черному ходу. Когда я уже был в коридоре, в комнате за моей спиной раздался оглушительный взрыв, припечатавший меня к полу. Наверное, рванула граната. И сразу воцарилась тишина.
Я прополз дальше, в ванную комнату, к окну, которое выходило в проулок позади здания. Выбравшись через него, как из вагонного окошка, пополз, прижимаясь к земле, прочь
