от немцев и еврейского, будь оно проклято, «гестапо». Мышцы спины свела судорога, мне казалось, что меня вот-вот застрелят.
Никем не замеченный, я умудрился вынырнуть из проулка, перебежать улицу и проскользнуть в подвал разбомбленного дома, где пролежал до рассвета. Я был уверен, что меня никто не видел, но боялся, что гестаповцы не поленятся обшарить все вокруг. В темноте подвала я мучительно обдумывал ситуацию. С одной стороны, казалось, было бы разумно здесь надолго залечь и не высовываться, с другой — подмывало вылезти и убраться как можно дальше. Ко второму энергично подталкивал пустой желудок. В конце концов, голод одержал верх, я решил пойти в дешевую столовку, где частенько ел в последнее время, и отсидеться там. Очень осторожно, поминутно оглядываясь, я стал пробираться туда переулками.
До войны здесь был магазин. Теперь вместо прилавков расставили столики, и я двинулся к тому, что был дальше от входной двери и позволял видеть весь зал. Не успел я сесть, как в ресторан вошли трое гнусного вида евреев и прямиком направились ко мне. Они с каким-то особым присущим еврейскому «гестапо» остервенением бросились на меня. Я увернулся, схватил одного из них, сбил с ног. Но тут же получил несколько увесистых ударов по голове и утратил способность сопротивляться. Двое заломили мне руки, третий принялся избивать, пока я не потерял сознание.
Глава 10
Я сидел на стуле посреди большой комнаты. Передо мной стояли несколько гестаповцев-немцев, за ними маячили прислужники-евреи. С меня стекала вода — видимо, меня приводили в чувство старым способом, обливанием.
Один из немцев шагнул ко мне и с ходу залепил мощную затрещину.
— Грязный ублюдок! Ты убил немецкого офицера! — орал гестаповец. — Хоть соображаешь, что ты сделал? Мало того что ходишь, тварь, с оружием… Мерзавец! Сволочь жидовская!..
Я попытался что-то сказать, но не успел открыть рта, как получил удар по голове рукояткой пистолета от другого немца, а стоявший передо мной ударил меня по лицу и в живот. Теряя сознание, я повалился вперед, и меня вырвало.
Пришел в себя я уже в камере. Болело все тело, мучила страшная жажда. Пытаясь подползти к двери камеры, я чувствовал, что каждое движение вызывает позывы к рвоте. Говорить я не мог, хриплым шепотом стал просить воды.
— Тебе она не понадобится, ублюдок, — с усмешкой бросил мне охранник.
Но возле двери откуда-то возник офицер и приказал ему принести мне воды:
— А то эта свинья, глядишь, околеет… Нет, мы ему так легко сдохнуть не дадим.
Я не сомневался, что они покончат со мной сейчас. Но несмотря на страшную боль, я отчаянно хотел жить и шепотом твердил: я жив, жив, еще жив… Пока снова не провалился в темноту…
На следующее утро меня выволокли из камеры и бросили в грузовик. Выходит, я все-таки выжил. А раз так, то ничуть не удивился, когда охранник в кузове спокойно протянул мне большой кусок хлеба и флягу с водой. Несмотря на боль во рту, я с наслаждением утолил голод и жажду.
Через несколько минут мы приехали на железнодорожную станцию. Меня выбросили на землю возле товарного вагона и запихнули в открытую дверь. Видимо, мне было уготовано судьбой путешествовать с комфортом — вагон был плотно набит одеждой. Когда я попытался забраться поглубже, один из охранников ударил меня ногой в пах с такой силой, что я отлетел в середину вагона. Такой боли, выдирающей жилы, пронизывающей все тело электрическими разрядами, я еще не испытывал. Я корчась катался по полу, чтобы найти менее мучительное положение. Из глаз сыпались искры, как от электросварки. Увечье от того удара осталось у меня на всю жизнь.
А снаружи надо мной потешались охранники. Пока не захлопнули дверь вагона и не заперли ее, их гогот стоял у меня в ушах.
Через полчаса боль немного отпустила; я огляделся и, прихрамывая, побрел по вагону. Вместо своих рваных ботинок я присмотрел очень хорошую пару обуви и тут же переобулся. В другом месте я обнаружил несколько меховых шуб и устроил из них роскошную постель.
Поезд шел несколько часов. Я урывками дремал, временами испытывая приступы боли в паху. Окна вагона были забраны железными решетками, но даже будь они деревянными, мое плачевное состояние не позволяло и помышлять о побеге. Наконец я погрузился в глубокий сон и не просыпался, пока поезд не стал замедлять ход. Сквозь щели в стенках был виден рассвет. Я проспал около суток.
Поезд остановился, через некоторое время двери раскрылись, и двое немецких солдат приказали мне выйти. Пошатываясь, я проковылял между ними через несколько путей к другому составу, где меня впихнули в очередной товарный вагон и заперли.
Этот поезд шел еще один день. Когда меня вытащили из вагона, я увидел море испуганных еврейских лиц, очевидно, здесь происходило распределение по лагерям. Меня втолкнули в группу женщин и детей.
Поезд, который с таким комфортом привез меня в Дахау — так было написано на здании станции, — насчитывал примерно пятнадцать вагонов. Из всех, кроме двух головных, людей уже согнали на платформу, отделенную от остальной территории станции колючей проволокой. Охранники — немцы и украинцы — бегали с винтовками среди испуганных людей, пытаясь выстроить их в шеренгу.
Я не имел понятия, где мы. О Дахау я никогда не слышал, но по виду станционных строений мог предположить, что это, скорее всего, в Германии, похоже, где-то рядом находился лагерь смерти.
Скоро наша группа, в основном женщины и дети, уже шагала через город. К моему удивлению, охранники обращались к нам вежливо и доброжелательно, очевидно, стараясь, чтобы группа держалась вместе, без отстающих, и двигалась быстрее. Детям обещали встречу с родителями, женщинам сулили отдых и еду.
Когда мы проходили мимо опрятных домов и магазинов, меня поразила царившая в городе мирная атмосфера, словно здесь просто снимается сцена из фильма, где сотни изголодавшихся заключенных проходят перед глазами благополучных граждан. Они так и смотрели на нас — абсолютно безразлично.
После недолгого перехода мы пришли к воротам лагеря Дахау. Со всех сторон его окружали высокие ряды колючей проволоки, по углам и через определенные интервалы по периметру торчали сторожевые башни.
Внутри лагеря нас согнали на большую площадь и присоединили к ожидающим сотням других заключенных. Тут многие дети и увидели своих родителей в других группах, а увидев, попытались перебежать к ним. Теперь охранники отбросили напускную доброжелательность, направо и налево раздавая удары прикладов, они с криками гнали детей и родителей на их места.
