поднимает настроение.
Однажды в декабре 1944-го по лагерю прошел слух, что русские уже на подступах и нас переведут в другой лагерь. В тот день все работы были остановлены, немцы выглядели явно растерянными, что заставило нас поверить в справедливость этих слухов. И мы начали строить всевозможные планы. Один из друзей предложил мне спрятаться в лагере и переждать эвакуацию. Идея мне понравилась, но, поразмыслив, я решил от нее отказаться: если немцы меня найдут, расстреляют на месте.
После полудня нам приказали вернуться к работе. Но не успели мы начать, как невдалеке послышалась стрельба и нас отправили в бараки. Пошел слух, что русские уже освободили один из лагерей комплекса.
Около трех часов дня немцы погнали нас к железнодорожной платформе. На сей раз все происходило в неимоверной спешке, без обычного немецкого порядка. Когда эсэсовцы торопливо заталкивали нас в теплушки, один заключенный из нашего вагона сумел выбраться через окошко, выпрыгнул наружу и побежал. В ту же минуту вдалеке показались русские танки. И я, впервые удержавшись от искушения бежать, не последовал за беглецом, а стоял и смотрел на танковые стволы, направленные прямо на наш состав. Но русские не стали стрелять по поезду. Через несколько секунд немцы захлопнули дверь вагона, и состав тронулся. Я понял, что упустил свой, может быть, последний, верный шанс бежать на свободу.
Мы ехали около полутора суток без остановки. Хотя, как обычно, мы страдали от жажды и голода, хуже всего оказалось отсутствие даже подобия туалета. Наутро в вагоне стало невозможно дышать. Наконец поезд остановился. Офицер СС отворил дверь вагона и пришел в неописуемую ярость от ударившей ему в нос вони.
— Кто допустил такое скотство? — орал он, размахивая пистолетом.
Никто не произнес ни слова.
После минутного молчания офицер приказал десяти заключенным, стоявшим ближе к двери, выйти из вагона и застрелил их на месте. После этого высадили остальных и построили на платформе. Я быстро огляделся. Знакомая картина: колючая проволока и ряды бараков. Пейзаж холмистый, скорее всего, не Польша. И надпись: «Бухенвальд».
Из сотни заключенных нашего вагона в живых осталось около шестидесяти. После пересчета мы пошли со станции в главный лагерь, вход в который охраняли эсэсовцы с пулеметами. Внутри нас загнали в бывшую газовую камеру, которая теперь служила приемным отделением лагеря. Там нам пришлось снять всю одежду и окунуться в дезинфицирующий раствор. Только после этого нам выдали одежду узников — мешковатые безразмерные робы в красную полосу, с номерами на спине.
Даже для тех, кто прошел немало нацистских лагерей, условия в Бухенвальде оказались непомерно тяжелыми — еда скудной, работа изнурительной. При этом здесь ничего не производили, а почти вся работа была придумана, чтобы занять заключенных. Однажды я сам стал участником такого коллективного сизифова труда. Сначала нас под усиленной охраной заставили спускать с холма огромные камни. Потом мы затаскивали эти глыбы обратно наверх и укладывали на прежнее место. Для охраны лагеря здесь разместили крупный гарнизон, численность которого намного превышала реальную потребность в охранниках. Позднее я узнал, что масса согнанных сюда евреев-заключенных требовалась эсэсовцам, чтобы оправдать свое присутствие здесь, а не на восточном фронте, чтобы уничтожать безоружных люден, а не сражаться с русскими.
В Бухенвальд были согнаны заключенные со всей Европы. Я встречал там людей из Франции, Англии и Румынии, слышал об узниках-американцах. Было много политзаключенных немцев, в том числе коммунистов. Последних держали в Бухенвальде годами, и им нередко удавалось занять руководящие посты в лагерной администрации.
Я пробыл в Бухенвальде уже месяц, когда над нами стали пролетать американские бомбардировщики. Всякий раз это вызывало огромную радость всего лагеря. Сладчайшей музыкой звучали для нас взрывы на земле врага.
Однажды меня послали в соседний городок на расчистку развалин после бомбардировок. Мне выпало помогать немцам — отцу и его сыну, — чей дом был разрушен упавшей неподалеку американской бомбой.
Отец бродил вокруг того, что осталось от его жилища, и в нем закипала ненависть к Гитлеру, которого он крыл последними словами. Сын, служивший в СС, потерявший ногу в бою и демобилизованный, сидел на груде битого кирпича и молча выслушивал отцовскую брань. Наконец старик подошел к болтающейся на стене рваной фотографии фюрера, сорвал ее и разодрал в клочья.
— Ты, паршивый педераст, клептоман, ублюдок! — брызгал слюной старик. — Ты! Это ты довел нашу Германию до такого, ты загубил наших ребят, ты виноват во всем, грязная свинья!
Сын встал и заковылял на кухню. Вернувшись, он протянул мне несколько сигар. Знал бы он, что я еврей…
Для меня апогеем пребывания в Бухенвальде стал инспекционный визит Адольфа Эйхмана. После двух месяцев в лагере я не мог не знать, кто он такой.
За день до его приезда заключенных заставили вычистить лагерь до блеска. Немцы были сильно взволнованы. Утром нас выстроили на центральном плацу и подвергли тщательному досмотру, после чего нам пред-стояло терпеливо ждать торжественного события.
Я стоял в первом ряду с краю. Появился Эйхман, обменялся церемониальными военными приветствиями с комендантом лагеря и начал обход строя. Мне страшно хотелось увидеть человека, о котором я столько слышал, но не уверенный, что его проведут мимо группы, где одни евреи, я чуть высунулся вперед, чтобы лучше видеть. В этот момент Эйхман и его свита повернулись и пошли в мою сторону. Я тут же встал на место, но было поздно. Эйхман обратился к сопровождавшему его эсэсовцу:
— Что за наглая свинья вылезла из строя?
— Не могу знать, — ответил офицер, — думаю, просто какой-то сумасшедший еврей.
У ноги Эйхмана шла крупная немецкая овчарка. Услышав ответ офицера, Эйхман спустил пса на меня. Эсэсовская собака подскочила, вонзила зубы мне в икру и отбежала с торчащим из пасти куском моего мяса. Я как-то устоял в строю и слышал хохот Эйхмана и его свиты. На мое счастье, инцидент остался без последствий.
С приближением фронта меня перевели из Бухенвальда в Кольдиц. Работы там практически не было, зато кормили крайне скудно. И я снова стал быстро худеть. Там я пробыл около двух месяцев, пока война вновь не подступила к нам.
В мае 1945-го еще остававшихся в Кольдице заключенных выстроили и погнали под конвоем СС и солдат вермахта куда-то в сельскую местность. Сам Кольдиц избежал бомбардировок, его улицы выглядели чистыми и опрятными. Но жители казались очень испуганными, увидев нашу колонну, они торопливо прятались.
Выйдя из города, мы продолжали двигаться в неопределенном направлении, часто останавливаясь. Время от времени эсэсовцы посылали солдат в деревни за едой. На ночь они оставили
