помощи, он сам предложил ее мне:
— Я, дитя мое, слишком стар, чтобы от страха перед этими нелюдями забыть о человеческом сочувствии.
Первым делом он приготовил горячую ванну. Она не смыла с меня желтизну, но доставила добрый час истинного блаженства. Затем старик накормил меня и уложил спать.
Он ухаживал за мной, как за родным, несколько дней, пока я не почувствовал, что силы вернулись ко мне, и не решил покинуть его дом. Старик дал мне одежду и маленький кожаный чемоданчик с провизией на дорогу, к тому же это подобие багажа позволяло мне не очень выделяться в вокзальной толпе. И все же мне, с моей желтой кожей, было безопаснее передвигаться ночью.
Когда я уходил, старик поцеловал меня в лоб. Чувство благодарности к этому доброму, спасшему мне жизнь человеку, захлестнуло меня, по щекам потекли слезы. Я попытался что-то сказать, но он просто похлопал меня по плечу и сказал:
— Знаю, знаю… А теперь иди. С Богом!
Через несколько часов я был на железнодорожной станции в Кельце. Осторожно переходя по путям, я нашел поезд, который отправлялся в Варшаву, и проскользнул и груженный машинами товарный вагон. Устроившись между ними, я открыл свой дорожный чемоданчик и перекусил, благодаря Небеса за дарованную мне встречу со стариком.
Когда равномерно застучали колеса и поезд набрал скорость, мною овладело ощущение благополучия и давно забытой радости. Я возвращаюсь домой!
Глава 14
Подъезжая к варшавскому вокзалу, поезд замедлил ход, я выпрыгнул из вагона и направился в сторону гетто. Тогда, в сентябре сорок второго, я вошел в гетто в последний раз.
Многое изменилось. Улицы почти опустели. За полтора года моего отсутствия большинство евреев уже забрали. Оставшиеся выглядели ужасно испуганными и потерянными. Конец неумолимо приближался.
Два дня я бродил по гетто в безуспешных поисках знакомых лиц. Найти еду было практически невозможно, и, хотя чемоданчик старика позволял продержаться еще несколько дней, я был обеспокоен.
Наконец я встретил молодого парня по фамилии Рубинштейн, который проявил ко мне интерес и симпатию. Он, как и все, с кем я в это время встречался, спрашивал о необычном цвете моей кожи, интересовался деталями лагерной жизни. Кругом творилось невероятно страшное, но и на фоне всех ужасов гетто мой внешний вид поражал людей.
Рубинштейн оказался хорошим товарищем. Убедившись, что я тот, за кого себя выдаю, он поселил меня и своей квартире и разделил со мной свою скудную пищу. Вскоре я узнал, что он связан с подпольной группой, которая и снабжала его пищей. Поначалу он отказывался сообщать подробности, но, узнав меня поближе, стал доверять и несколько дней спустя объявил, что мы идем в штаб подпольщиков на улице Мила. Когда мы подошли к дому, он сказал, что должен предупредить товарищей, а мне предложил несколько минут подождать на улице. Прогуливаясь неподалеку, я заметил, что за мной следят двое, сильно смахивающие на полицейских.
Если они и на самом деле нацистские ищейки, надо увести их от Рубинштейна и его товарищей. Я побежал, но им, здоровым и сытым, не составило труда меня догнать. Эти двое оказались евреями-полицейски-ми, они немедленно отвели меня в местное гестапо, где основательно избили. Молотивший меня вместе с ними немец задавал вопросы о подполье, о котором я на самом деле ничего не знал. Убедившись в этом, гестаповец врезал мне так, что я потерял сознание.
Я пришел в себя в кузове грузовика и удивился, что меня не застрелили в гестапо, а вместе с другими евреями привезли к товарному составу, который, если опустить подробности, и доставил меня на завод-концлагерь в Лейпциге. Здесь тоже работали с пикриновой кислотой, поэтому и решили, что я бежал оттуда. Когда я уже в лагере назвал свое имя, дотошное (по-немецки дотошное!) лагерное начальство вычислило, что я попал не туда, куда надо. Через несколько дней в местном отделении СС меня ознакомили с детальным отчетом о моем бегстве. Затем эсэсовский офицер зачитал акт о моих преступных действиях. Поскольку совершены они не где-нибудь, а в лагере Скаржиско-Каменна, меня для исполнения приговора следует отправить именно туда.
И меня увезли обратно в мой старый лагерь, в сектор С. Что называется, круг замкнулся.
Увидев меня, знавшие меня прежде лагерники не могли поверить своим глазам. Целый день длилось настоящее паломничество в барак — все хотели услышать мою историю. Были и такие, кто трогал меня, чтобы убедиться, что я живой. Слишком невероятной казалась моя история. Даже мне самому.
Вечером пришел еврейский «староста» и неожиданно тепло со мной пообщался.
— Беник, я больше никогда не выдам тебя немцам, — пообещал он, прощаясь.
Почему меня после приговора за побег, назначенной казни и еще одного побега оставили в живых и, как ни в чем не бывало, отправили на работу, я так и не узнал. Должно быть, произошло какое-то чудо, иначе меня не вернули бы в обычную лагерную жизнь. Больше того, я даже стал чем-то вроде живого талисмана для еврейской полиции: меня не трогали, чуть ли не обходили стороной. Подозреваю, что это было делом рук «старосты», но он никогда не говорил со мной об этом, а я боялся спросить, чтобы не накликать на себя новую беду.
Потекла рутинная лагерная жизнь. Меня определили на уборку территории и фабричных помещений, так что вляпаться в какую-нибудь историю с саботажем мне не угрожало. Я снова взялся за пение, чтобы прокормиться и выжить.
Так продолжалось больше года. Однажды утром я проснулся от рева самолетов. Все выбежали из барака, но ничего не увидели — небо уже было чистым. Через несколько часов поползли слухи, что русские бомбили город Скаржиско-Каменна. Принесший эту весть в барак улыбался во весь рот. И все мы, услышав о бомбежке, тоже радостно заулыбались. По всему лагерю заключенные сбивались в кучки и в открытую обсуждали, когда придут русские. Лагерь накрыла волна надежды.
В последующие несколько дней налеты русской авиации продолжались. Полностью отрезанные от внешнего мира, мы не знали, что происходит за пределами лагеря, но ощущали явную перемену в настроении немцев. Лагерные начальники и охранники были крайне раздражены. За незначительные провинности нескольких заключенных расстреляли. А мой покровитель, еврейский «староста» с семьей, которую ему долго удавалось скрывать, попытался бежать. Их схватили украинцы и перебили.
Однажды утром герр Шуман собрал все население сектора С во дворе перед бараками. Он вызывал заключенных по одному и посылал направо или налево. Нам слишком хорошо было известно, что это значит.
Одним из первых, кого
