в кузов машины.
Меня привезли в сектор С и выгрузили возле расстрельной ямы. Кто-то побежал за комендантом лагеря герром Хехтом. По слухам, из-за малого роста его не взяли в СС, и теперь, будучи гражданским хозяином лагеря с неограниченной властью, он в полной мере проявлял свои садистские наклонности.
Едва появившись, Хехт принялся избивать меня. Я был так легок, что от сильного удара по заду взлетел, как воздушный шарик, чем развеселил коменданта. Хехт к вящему удовольствию охранников еще несколько минут продолжал забавляться подобным образом, а потом велел запереть меня в бараке и, чтобы со мной, упаси Бог, ничего не случилось, приставить ко мне трех еврейских полицаев. Вскоре я узнал, почему он так дорожил моей скромной персоной.
Около шести вечера в бараке появился глава еврейской полиции и сообщил, что на следующий день в дна часа дня меня публично повесят. Немцы при казали собрать всех заключенных, чтобы преподать нм наглядный урок — так будет с каждым. А вешать меня назначен еврей, служивший до воины палачом.
Ночью я не уснул. Ко мне приходили попрощаться друзья и просто добрые знакомые из нашего и соседних бараков, кто-то делал это молча, кто-то молился. Когда погас свет и все затихли, я лежал с открытыми глазами и отчаянно, не теряя последней надежды, думал о спасении, если оно только вообще возможно. Я мысленно обшаривал самые отдаленные уголки барака, и где-то около трех ночи меня осенило: я вспомнил то, что машинально зафиксировал несколько месяцев назад. Все бараки сложены из бетонных блоков, которые отстоят сантиметров на тридцать от земли. Щель между основанием, покрытой гравием землей и нижним бетонным блоком прикрыта сбоку листами толя, которые нетрудно приподнять.
Стараясь не произвести ни звука, я сполз с нар и посмотрел, что делают мои сторожа. Они сидели спиной ко мне у входной двери и тихо разговаривали. Я вылез через заднее окно и пополз к углу барака, где, как я помнил, можно приподнять толь. Память меня не подвела. Слегка оттянув лист толя, я залез под барак и, просунув руку наружу, тщательно заровнял гравий возле своего лаза, затем плотно закрыл вход в него. Я надеялся, что утром все оставшиеся следы затопчут.
Под бараком было очень жарко и влажно, но я чувствовал себя в безопасности. Прошла утренняя перекличка, лагерный день пошел по обычному рутинному распорядку. Люди проходили мимо, до меня доносились обрывки разговоров, но своего имени я не услышал.
(Потом мне рассказывали, что ответственный за сектор С герр Шуман собрал в два часа дня заключенных посмотреть, как меня будут вешать, и произнес длинную речь о безумии попыток к бегству. В этот момент к нему и прибежали с известием о моем исчезновении. У Шумана случилась истерика. Обыскали весь лагерь, но следов моих не нашли, что привело начальника в еще большую ярость.)
Наверное, я мог бы скрываться под бараком до бесконечности. Но через тридцать часов без пищи и воды мне стало невмоготу. Под вечер второго дня я выполз наружу и был немедленно схвачен. Меня отвели к еврейскому «старосте», который меня как следует отчитал. Вскоре появился комендант лагеря Хехт и со свирепым выражением уставился на меня. Багровое лицо, тяжелое сопенье — ох как он бы зол!
Следующим явился герр Шуман и встал рядом с Хехтом. Похоже, мне ничего не оставалось, как просить о пощаде. Я упал на колени и пополз к ним, умоляя простить в последний раз.
— Ты думаешь, мы будем рисковать своей головой ради твоих прекрасных глаз? — презрительно прищурился Хехт. — Ты самый подлый, гнусный ублюдок, какого я видел в жизни!
Хехт и Шуман были единодушны: назначенная казнь должна состояться немедленно, пока я не выкинул очередной трюк. А кому из них выпадет удовольствие привести приговор в исполнение — вот вопрос! Наконец Хехт положил конец спору: он комендант лагеря, казнить ублюдка это его право и обязанность. Раздраженный Шуман ушел, хлопнув дверью. Ему так хотелось прикончить меня своими руками!
А Хехт вытолкал меня наружу и повел к расстрельному рву. Несколько еврейских полицаев и охранников лагеря последовали за ним, не желая пропустить такое зрелище. Однако Хехт не остановился у рва, а погнал меня к стоянке грузовиков и втолкнул в камеру душегубки. Все в лагере знали, что эти большие грузовики с герметичной камерой, в которую входит выхлопная труба, нацисты использовали для умерщвления задолго до появления у них более эффективных средств.
Внутри камеры по обе стороны шли длинные лавки, я сел на одну из них. Хехт захлопнул тяжелую металлическую дверь, через несколько секунд душегубка выехала из лагеря. Запахло автомобильным выхлопом. В камере не было окон, темно — глаз выколи. Я мог только гадать, когда наступит смерть, но понимал — совсем скоро.
Душегубку подбросило на ухабе, я ударился головой о потолок. Ощупав стенки, обнаружил гладкую дверь без ручки. Ухватиться было не за что — да и зачем? Сколько мне осталось! А сидевший за рулем исходивший злобой Хехт и не думал объезжать ухабы и выбоины. Я еще раз врезался головой в потолок, потом воткнулся в дверь. Еще раз — в дверь. И она распахнулась! Распахнулась, впустив в камеру свежий воздух и дневной свет. Спасибо проклятому Хехту, который в спешке и злобе не удосужился толком запереть ее…
Я выпрыгнул из фургона и приземлился в кювете — живой и невредимый. Несколько минут я сидел и смотрел, как, подпрыгивая на ухабах, удалялась душегубка. Дорого бы я дал, чтобы увидеть рожу Хехта, когда он вернулся в лагерь с пустым кузовом!
Придя в себя, я углубился в лес и много часов плутал. Наконец усталость свалила меня в редком кустарнике, и я проспал до раннего утра.
Я встал на ноги и после нескольких часов блуждания по лесу вышел к маленькой деревне. Голод и жажда лишили меня малейшей осторожности — будь что будет! Я плюнул на все и постучался в первый попавшийся дом. Дверь открыл пожилой морщинистый человек лет за шестьдесят.
— Боже мой, Боже мой! — Он смотрел на меня изумленным взглядом. — Кто ты? В жизни не видал ничего ужаснее…
Несколько секунд он стоял, уставившись на меня. Я попросил разрешения войти.
— Не беспокойся, дитя мое, — сказал он, — я тебе помогу
Он повел меня на кухню, усадил и стал участливо расспрашивать, откуда я, что превратило меня — прости, родной! — в высохшее желтое пугало Я быстро рассказал ему о лагере, минах, пикриновой кислоте, о побеге. Прежде чем я успел попросить о
