где проходит внешнее заграждение и как отыскать правильное направление к «выходу». Я стал использовать любую возможность, чтобы исследовать территорию, и однажды едва не зашел слишком далеко.
Это было вечером, сразу после ужина. Я нырнул в лесистый участок, где никогда прежде не был, и тут же увидел щит с надписью: «Вход без пропуска запрещен. Нарушение карается расстрелом». Никакого пропуска у меня, конечно, не было, зато хватало любопытства, и метров через тридцать я наткнулся на несколько домов. Из крайнего вышел солдат и, увидев меня, приказал подойти. Приблизившись к нему, я понял, что это украинец.
Украинцы непосредственно подчинялись немцам и делали много грязной работы, включая массовые расстрелы. Заключенные считали их даже более жестокими, чем их хозяев-немцев. Я понял, что попал в переплет.
— Какого черта ты здесь болтаешься, жид? Разве не знаешь, что за это полагается расстрел?
Я изобразил самую широкую и дружелюбную улыбку, на какую способен, и сказал украинцу, что голоден и пришел сюда, чтобы петь украинские песни за кормежку. Солдат опешил.
— Ты знаешь украинские песни? — спросил он недоверчиво.
Я заверил его, что знаю, и мысленно поблагодарил ту незнакомую украинскую женщину, которая пела для меня у Нойманов.
Солдат позвал еще несколько украинцев, в том числе сержанта, и приказал мне петь.
Сперва я спел любовную украинскую песню, что-то про разлуку с коханою, затем немецкую балладу. По правде говоря, мой украинский репертуар был невелик, всего-то две песни, поэтому вторую я приберег под конец. Когда я закончил, украинцы дали мне не только еды, но еще и несколько монет. Сержант Тихман, украинский немец, оказавшийся командиром расстрельного то ли взвода, то ли отделения, отозвал меня в сторону и посоветовал никогда больше сюда не возвращаться. Эсэсовцы украинские песни слушать не станут, а меня тут же пристрелят. Сержант был явно растроган моим пением и даже пообещал, что сам никогда в меня стрелять не станет и своим хлопцам не даст. Вот она сила искусства!
Сразу после моего выступления перед украинцами меня внезапно перевели от благосклонного еврейского бригадира к невзлюбившему меня поляку, но я по-прежнему чувствовал себя как бы под крылышком Вальтера. За свое пение я получал дополнительную кормежку, даже еврейские полицаи негласно признали мое право на это и стали звать меня «спивак». И с работой не было особых проблем.
Так сравнительно спокойно прошли месяца четыре. А потом я заболел. Однажды утром я проснулся от жуткого озноба. Сильный жар, голова раскалывалась, мучительно ныли ноги и руки. Мой друг, сосед по ба раку, вызвался получить мою дневную пайку, но тут же вернулся с пустыми руками: еврейская полиция начала облаву. Через несколько минут меня схватят. Собрав последние силы, я забрался под нары.
Полицаи нашли меня без труда, вытащили из-под нар и, осыпая отборной бранью, обвинили в уклонении от работы и дурном влиянии на всю бригаду, короче, в саботаже. Но, судя по всему, мой внешний вид даже по лагерным меркам слишком красноречиво свидетельствовал о моем состоянии. Полицаи, попинав меня ногами, оставили валяться на полу. Через несколько минут пришли двое из «госпиталя» и сунули мне в рот термометр. Один из них, бросив на меня беглый взгляд, тут же поставил диагноз — тиф. На носилках меня снесли в «госпиталь» и швырнули на нары, где я провалялся два дня, к счастью, не попав под облаву. «Либо сам оклемаешься, либо сам помрешь» — такова была здешняя медицинская практика. Разумеется, никаких лекарств не давали. Но всё же кормили.
На третий день явился еврейский полицай — тот, который вытащил меня из-под нар. Он страшно возмущался, что я до сих пор не вышел на работу, и истошно орал на меня — чем громче орал, тем больше заводился. Наконец он схватил с пола валявшуюся доску и ударил меня ею по голове. Я был настолько взбешен, что смог подняться с нар и встать на ноги. Это, вероятно, и спасло мне жизнь.
Каким-то чудом я умудрился проработать два дня и не свалиться. На второй вечер, когда мы шли с работы в барак, я увидел надвигающуюся с запада бурю. На небе сгущались черные тучи, порывы ветра гнули деревья. Засверкали молнии, дождь полил как из ведра.
И вдруг, как молния, меня пронзила мысль — долгожданный момент настал!
Однажды сержант Тихман дал мне зачем-то — не помню зачем — плоскогубцы и забыл. Я тоже.
Сейчас, нашарив плоскогубцы под нарами, я сунул их за пазуху в свой мешок (все мы были одеты в балахоны, сшитые из мешков из-под селитры) и, низко пригибаясь к земле, побежал к давно примеченному месту забора, где справиться с колючей проволокой было легче всего.
Хоть и стояла весна, ночь была холодной. Окоченевшие руки не слушались, и перекусывать плоскогубцами колючку оказалось непросто. Я провозился битый час, прежде чем проделал проход и пролез под проволокой. Очутившись в жидком перелеске, я не мог сообразить, в какую сторону двигаться, и еще немного прополз. Тут где-то рядом включился сигнал тревоги, раздались автоматные очереди, послышались стоны.
Оцепенев от страха, я почти два часа пролежал не шелохнувшись в ледяной луже, прежде чем двинулся дальше. Дождь не прекращался и, пока не рассвело, надо было отсюда уходить, иначе все пропало.
Метров через двадцать я наткнулся на что-то теплое. Нога человека. С трудом удержался от крика ужаса. Еще через несколько метров шесть изрешеченных теми самыми автоматными очередями тел… Пополз дальше к лесу и только на опушке перевел дыхание, встал на ноги и побежал, не разбирая дороги. Ноги вынесли меня на узкую тропинку, которая привела к крестьянскому дому.
Дождь прекратился, светало. Виднелись крыши го рода Скаржиско-Каменна.
Обессиленный, я подошел к дому и постучал. Дверь открыла пожилая женщина в фартуке. Увидев меня она бросилась в дом.
— Иезус Мария! — кричала она — Янек. Янек. Это черт! К нам явился черт!
— Пожалуйста, Бога ради… Дайте мне войти! — умолял я.
— Нет, нет, пущу! Ты из этих желтых!
Она пыталась захлопнуть дверь, я не давал сделать это и продолжал умолять впустить меня в дом. Появился хозяин, ее муж. Увидев меня, он жестом пригласил войти. Отстранив до смерти перепуганную жену, он дал мне ворох старой одежды и немного еды. Через пятнадцать минут я крадучись вышел через заднюю дверь и двинулся в сторону города. Однако мне, с моей лимонной физиономией, так и не удалось смешаться с местным населением. Не прошло и получаса, как меня схватили два украинских полицая и, как мешок картошки, швырнули
