слушателям не надоело. Потребовалось немало времени, чтобы установить для себя расписание и строго его придерживаться. Еще я вызвался в свободные часы прибираться на кухне. Пение и уборка позволили мне не умереть с голоду, хотя вернуть потерянный вес не удавалось. Так прошло несколько месяцев. Я стал привыкать к налаженной жизни, но однажды на утренней перекличке меня вместе с сотней других заключенных перевели в сектор С.
В глубокой депрессии, без сна провел я последнюю ночь в старом бараке. Я ничуть не сомневался в правдивости страшных историй о секторе С, был уверен, что иду на верную смерть. Стремление выжить, которое не раз спасало меня прежде, давало силы бороться, скрываться, добывать еду, бежать, сменилось полным безразличием.
Когда мы слезли с грузовиков в секторе С, я был поражен невероятным цветом всего, что нас окружало. Люди были желтыми. Их кожа, волосы, даже глаза отсвечивали лимонным оттенком, отчего они казались каким-то невероятным желтушным кошмаром.
Желтыми были не только живые существа, но и дома, трава, даже деревья. Лишь охранники — немцы и украинцы — сохраняли естественную человеческую окраску. Потрясение от разгула шафранного цвета было настолько сильным, что мы поначалу не заметили невероятной худобы здешних обитателей, царившей атмосферы морга.
Меня определили в обычный деревянный барак с нарами. Стоял тошнотворный смрад — смесь пота, экскрементов и еще чего-то, что я не смог определить. Через несколько маленьких грязных окошек едва пробивался свет. Когда глаза привыкли к темноте, я увидел лежащего рядом человека. Мне многое надо было узнать, расспросить кого-нибудь из старожилов о здешних условиях, и я деликатно коснулся соседа. Он никак не реагировал, тогда я потянул его за рукав — без ответа. На третий раз я его тряхнул, и на меня, как в ночном кошмаре, перекатилось безжизненное тело с желтой, какой-то съежившейся головой. Я в ужасе вскрикнул и скатился с нар. На меня пустыми глазами бессмысленно смотрели едва похожие на людей желтые призраки.
Я выбежал наружу и пошел к другим баракам. Та же картина — унылые тощие фигуры, лимонного цвета лица с потухшими глазами, мертвенно-желтые строения и деревья, атмосфера безжизненности, смерти.
Возле уборной из водопроводного крана капала вода. Я остановился и ополоснул лицо. И вдруг что-то внутри меня ожило. Я поклялся не сдаваться, не стать полутрупом, какие меня окружают, бороться до конца.
На следующее утро меня вместе с соседями по бараку повели на работу. На железных дверях длинного каменного здания явно старой постройки — надпись: «Цех 13». Это он, тринадцатый цех, и окрашивал все вокруг мертвящим шафрановым цветом. Здесь готовили пикриновую кислоту — один из ингредиентов взрывчатки, которой снаряжались снаряды и мины. А эта кислота помимо всего прочего — сильнейшее красящее вещество, понятно какого цвета.
Около дверей несколько сидевших на лавках заключенных разбивали молотками желтые куски с виду то ли камня, то ли засохшей глины. Это и была пикриновая кислота, которая окрашивала в секторе С все живое и неживое. А сюда свозили ее отходы, оставшиеся после производства взрывчатки. Рабочие их измельчали и возвращали в производство на прессование.
В цехе нас привели к низкорослому уродливому типу, который оказался начальником, старым членом нацистской партии. Герру Вальтеру показывали всех новых рабочих — такой был порядок. Меня включили в команду из пяти человек, которая закладывала взрывчатку в маленькие, размером с книгу, противопехотные мины Работа требовала большой точности. После заполнения взрывчаткой мины взвешивали (как правило, женщины, с присущей им аккуратностью), и если вес даже немного отличался от положенного, мину отбраковывали. Чуть ли не ежедневно нашу работу проверяли инспекторы-немцы.
Мину закрепляли в специальной трубе. Если взрывчатка заложена недостаточно точно и аккуратно, мина могла взорваться. Впрочем, ничего страшного не происходило, разве что нервный шок у державшего трубу рабочего. Главная же опасность таилась в том, что взорвавшаяся мина расценивалась как саботаж.
Из-за проклятой пикриновой взрывчатки и скверной вентиляции все кругом становилось желтым. И я после первых часов работы на фабрике тоже пожелтел, как все. А во рту появился отвратительный горький привкус от вдыхаемой пыли. Что касается немцев, они себя тщательно берегли: проверяли нашу работу по очереди и часто выходили наружу проветриться.
Рабочий день длился с семи утра до семи вечера без перерыва на обед. От утомления — про недоедание не говорю — я опять стал терять в весе. Хотя больших весов там не было, думаю, больше сорока пяти кило я не тянул.
Надо было опять спасаться единственным, что я умел, — пением. И я опять, как в старом добром секторе А, пошел к баракам еврейской полиции. Увы, здесь евреи-полицейские оказались прижимистее, а вознаграждение не слишком щедрым. Котелок супа и кусок хлеба — такой добавки к заводскому пайку мне было мало. Следующим вечером я по пути мимо кухни отделился от своей команды и скользнул туда, где несколько мужчин и женщин готовили вечерний суп. Встал перед ними и запел. Сначала они были ошеломлены, но потом оценили пение аплодисментами, а главное — наполнили мой котелок супом и дали большой кусок хлеба.
Не могу сказать, что сильно прибавил в весе, но верную голодную смерть удалось отсрочить…
В первую же неделю в цехе у меня взорвалась мина. Герр Вальтер вызвал меня и долго крыл последними словами за еврейскую неуклюжесть. На счастье, этим все ограничилось, и я избежал расплаты за саботаж. Герр Вальтер послал меня к польскому бригадиру, который, влепив мне пощечину, поставил разбивать молотком куски желтого камня.
В воскресенье мы пошли в сектор А, где после обязательного душа нам позволили немного погулять. Воспользовавшись этим, я направился в литейку и разыскал польских рабочих, для которых пел раньше. К моему удивлению, они меня узнали: «Спивак! Спивак пришел!»
Только я запел, меня окружили и стали одаривать едой. Они весело кричали «Спивак, спивак!», а я благодарил их, торопливо запихивая под рубаху куски мяса и хлеба. Что называется «на бис» я спел еще несколько песен, после чего поляки подходили ко мне и говорили о грусти и ностальгии от моих песен, о том, что ждут меня в следующее воскресенье, чтобы показать фотографии своих родных, а после войны — Господь даст, доживем! — ждут у себя дома…
Своих товарищей по бараку я встретил у места сбора. Они стояли близ дерева, с ветви которого на веревке свисало тело с приколотой на груди надписью: «ПЫТАЛСЯ СБЕЖАТЬ». При виде повешенного во мне вновь всколыхнулся гнев. Смириться? Оставить мысль о побеге? Не дождетесь!
Вернувшись тем же вечером в
