Сандомира, у него восемь детей, но он с самого начала войны не видел никого из своей семьи и думает, что все они погибли. Видимо, ему хотелось выговориться, он говорил, говорил, говорил… О здешних харчах, «ни жить, ни умереть». О своей дворницкой работе, о том, что мусорный бак его лучший друг и спаситель от голодной смерти. Вообще же, заметил старик, когда мы прощались, лишь очень немногим удалось закрепиться в секторе А. Он пожелал мне в этом удачи. Что ж, буду держаться за этот сектор…
К баракам я возвращался мимо литейного цеха, где был перерыв и польские рабочие перекусывали поистине роскошной колбасой с хлебом. У меня скрутило живот от голода, рот переполнился слюной. Я даже не пытался выпросить кусочек, понимая, что получу отказ. Но спросил одного поляка, не хочет ли он послушать польские песни. Тот охотно согласился и позвал своих друзей Когда вокруг собрались человек десять, я запел грустную народную песню о маме. Я нервничал, но с каждым куплетом чувствовал себя уверенней, и в конце мой голос стал уверенным и эмоциональным. Рабочие были растроганы до слез, долго аплодировали и по-царски угостили меня. Я был на седьмом небе! Один из поляков сказал, что их тронуло мое пение и они хотят слушать еще и еще, даже если меня отправят в другой сектор. И добавил здесь заключенных заставляют регулярно мыться, а душ есть только здесь, в секторе А, куда всех время от времени гоняют на помывку.
Информация о живительном душе засела у меня в голове, и, когда через три дня меня вместе с другими заключенными отослали работать в сектор В, я уже не счел ситуацию безнадежной. Мы прошли два километра лесом и очутились среди деревянных, крытых рубероидом бараков за колючкой. Везде сновала еврейская полиция. По сравнению со здешними грязными ветхими бараками сектор А был курортом, а от одного вида их обитателей становилось не по себе. Истощенные, с потухшими воспаленными глазами, они как будто несли на себе печать смерти. И уж конечно, здесь не видно было ни малейших следов черного рынка, возможности раздобыть нормальную еду.
После ужина из картофельной похлебки, я пошел по лагерю, чтобы осмотреться. Попадавшиеся на пути заключенные вели себя замкнуто и осторожно, всячески избегали разговоров с незнакомцем. Дойдя до бараков еврейской полиции, я решил поискать собеседника здесь.
Евреи-полицейские квартировали рядом с женским бараком, и я сообразил, что отделяющая их друг от друга колючая проволока общению не препятствует. Полицейским не составляет труда затащить заключенную к себе на нары, а немецкое начальство расценивает такую возможность как дополнительное поощрение своим еврейским прислужникам.
С этой пикантной темы и завязался у меня разговор с евреем-полицейским Хеником, который посвятил меня в здешние порядки. Впрочем, ничего нового я от него не почерпнул. Большинство бригадиров — немцы или поляки. «Главное — работать и не совать свой нос, куда не надо». Это я знал и без него.
На следующее утро после утренней переклички и завтрака нас определили на работу. Весь сектор В со стоял из фабрик, разбросанных далеко друг от друга из-за угрозы бомбежек. Меня вместе с другими послали на завод примерно в трех километрах от моего барака и поставили к огромному станку, о котором по своему полному невежеству в механике могу только сказать, что он страшно шумел доброй сотней крутящихся колес и шестеренок.
Стоя навытяжку перед немцем-бригадиром Шмидтом, я узнал, что станок предназначен для удаления излишков металла с пулеметных гильз и мне грозят большие неприятности, если эта работа будет выполняться ненадлежащим образом. Затем он подозвал тощего, как щепка, измученного человека, а тот показал мне, как управлять станком.
Хотя тощий говорил на идише, причем очень медленно, я так ничего и не понял. Полное отсутствие понятия о работе механизмов никак не восполнялось пониманием простейшей истины: мое существование зависит от того, как я буду работать. Увы, я ухватил только эту часть инструкций.
Потом я остался предоставленным самому себе, ну прямо как в том немецком гараже в Варшаве! Я уставился на металлическое чудовище, отчаянно пытаясь вспомнить, что тощий вдалбливал мне о назначении разных деталей. Все-таки запустив станок, я как-то умудрился сделать так, чтобы гильзы входили с одного конца и выходили из другого.
Где-то через час подошел другой бригадир и минуту-другую наблюдал за моей работой. Потом он молча удалился, прихватив с собой несколько обработанных мною гильз. Почти тут же меня вызвали в конторку герра Шмидта. Захлопнув за мной дверь, он начал орать, прежде чем я успел повернуться и встать перед ним навытяжку.
— Ты знаешь, что ты сделал, болван? Ты знаешь, что ты сделал? — Его рот почти касался моего лица. — Ты совершил акт саботажа против германской армии!
Ошеломленный, я тупо смотрел на него.
— Ты уничтожил сотни патронов, потому что срезал слишком много металла. Они теперь никуда не годны! — кричал он, тыча мне в лицо гильзами. — Ты совершил тяжкий проступок. И я как следует тебя проучу!
С этими словами он вытащил толстую деревянную палку с резиновым шлангом на конце. Приказав лечь на стул, он нанес мне двадцать пять тяжелых ударов по заду. Когда он закончил экзекуцию, я от боли сполз на пол. Шмидт заорал: «Встать!» Едва я стал приподниматься, он дал мне пинка под зад, так что я вылетел в дверь, разбив дверное стекло, и умчался, пока не последовало продолжение.
Я вернулся к станку и несколько дней изо всех сил старался не портить немецкие гильзы, но мне так и не удалось овладеть этим искусством. В конце концов меня с еще саднящим воспаленным задом убрали от станка и поставили на уборку — работу, которая не требовала особых технических знаний.
Вскоре меня перевели в ночную смену, с десяти вечера до рассвета. Все ночи я проводил в поисках еды. Но мне нечего было предложить взамен, а лишнего ни у кого не оставалось. За шесть недель я похудел на двадцать килограммов и начал отчаиваться. Боли от голода мучили меня все сильнее, я знал, что надолго меня не хватит. Единственный шанс выжить — петь.
Я знал, что у еврейских полицейских еды полно, и двинулся к их баракам. Подошел к сидящим после ужина сытым людям и запел. Подошли еще несколько полицейских, по одиночке и с женщинами. Спев не сколько песен, я получил миску супа с хлебом.
Ободренный первым успехом в полицейских бараках, я стал налаживать регулярные сольные концерты, хотя и побаивался выступать слишком часто: как бы
