у Гершона продукты. Ответ немцев явно не удовлетворил — они принялись избивать моего товарища и не остановились, даже когда он уже лежал на полу. Удивительно, что они не застрелили его сразу, — может быть, не хотели этого делать в гараже. Но ведь могли бы и забрать в гестапо. Почему-то все обошлось. Немцы долго орали на полуживого Гершона, но в конце концов позволили нам оттащить его в грузовик и отвезти в гетто.
Когда я внес Гершона в квартиру, он уже немного пришел в себя, однако был сильно подавлен. О возвращении в гараж не могло быть и речи, стало быть, обустраивать нашу жизнь в гетто придется по-новому. Я попытался успокоить его: что-нибудь придумаем, при твоих-то деловых талантах торговля рано или поздно наладится…
Как же, наладится! Я еще не договорил ободряющих слов, как вломились еврейские полицейские, подняли нас с постелей и велели немедленно выйти на улицу. Я-то давно уже стал истинным мастером по сборам при аресте: вскочив с постели, мгновенно оделся. Гершон, увы, столкнулся с этим впервые и был медлителен. Полицейские стали молотить его дубинками по ногам и спине, а когда он упал, взялись за дело всерьез. Настоящие садисты, они били сильно и изощренно, не то что самоуверенные немцы. Через несколько минут Гершон потерял сознание, и мне велели плеснуть ему на голову ковш воды. Смешиваясь с кровью, вода стекала по безжизненному лицу на пол. Еврейские ренегаты с довольными смешками наблюдали за этой сценой. Когда Гершон застонал, один из них схватил его за ноги и за шею и выволок наружу. Гершон не мог встать и присоединиться к другим уже стоявшим на улице задержанным. Тогда охранник еще несколько раз ударил его ногой в лицо.
Еврейская полиция выстроила нас и погнала вперед. Я и еще один еврей из наших с двух сторон поддерживали полуживого Гершона.
Через несколько кварталов мы вышли и я Мурановскую площадь, откуда когда-то началась мои первая ходка и лагерный ад. Прошел год, а ничего не изменилось. Все так же ослепляющие прожектора окрашивали в белый мертвенный цвет многотысячную толпу растерянных плачущих людей. Все так же эсэсовцы что-то кричали и ударами прикладов сгоняли в группы обезумевших от ужаса мужчин, женщин и детей. Минут через пятнадцать прошла сортировку и была отправлена направо и моя группа, по большей части молодые ребята. Нас построили, пересчитали, и мы пошли к станции, где нас впихнули в так хорошо знакомые мне товарные вагоны.
В вагоне я все-таки оказался рядом с Гершоном. Когда состав тронулся, я ободряюще похлопал его по плечу, словно верил во что-то хорошее, что ждало нас впереди. Нет, не верил.
Глава 11
Эхом пережитого оказался не только ночной сбор на Мурановской площади. Когда двери товарного вагона открылись, я снова очутился в Люблине, на той же платформе. И погнали нас по той же дороге, что в первый раз, но только значительно быстрее. А вот картина вокруг стала другой. За прошедший год здесь построили очень большой лагерь; за колючей проволокой со сторожевыми вышками оказались десятки гектаров. Назывался лагерь Майданек.
Несколько тысяч человек, прибывших нашим поездом, выстроили для переклички на большой площади и, поставив по стойке «смирно», заставили ждать, пока охранники всех пересчитают и доложат своим офицерам После каждого пересчета и доклада вперед выходил начальник лагеря и обменивался церемонными приветствиями с командиром охранников. Затем заключенных снова и снова пересчитывали, а докладывающие и принимавшие доклады немцы сменяли друг друга с такими же церемониями. Это длилось несколько часов, в течение которых мы должны были стоять по стойке «смирно». Затем заключенные, отряд за отрядом, маршировали мимо эсэсовского офицера, который проводил отбор. Я видел высокие трубы крематория, ощущал страшный сладковатый запах и поклялся себе не оказаться в числе отправленных на смерть.
Но именно туда указал офицер, когда я с ним поравнялся. У меня задрожали колени. Я шагнул влево, лихорадочно высматривая возможность изменить направление. Думаю, меня выдало выражение лица: стоявший рядом немецкий солдат, который, как мне казалось, и не смотрел на меня, заметил мои колебания и немедленно приказал выйти из строя. Вытянувшись перед ним и глядя в его бесстрастное лицо, я уже знал, что мой конец настал. Без единого слова эсэсовец жестом приказал следовать за ним и направился к стоящему неподалеку зданию, комендатуре лагеря.
Эсэсовец провел меня к сидящему за столом офицеру и доложил о попытке нарушить порядок. Офицер поднялся из-за стола, подошел ко мне и наотмашь ударил по лицу. Я упал навзничь, а когда попытался встать, получил удар ногой под зад и отлетел метра на полтора от стола. Методично избивая, немец поносил меня за нарушение:
— Тупой еврей, кого ты хотел перехитрить?! Грязный ублюдок, я преподам тебе такой урок, что газовая камера покажется развлечением! — Он снова ударил меня по лицу, а солдат-эсэсовец, который привел меня в комендатуру, оттащил в пустой барак.
Я был в полубессознательном состоянии, но все же дополз до нар и забылся до утра. Должно быть, ночью другие брошенные в барак заключенные перекатывали меня по доскам, чтобы освободить место для себя, — проснулся я на другой стороне лежака. Я получил миску водянистой картофельной похлебки и кусок хлеба, а через несколько минут все тот же солдат вытащил меня с лежака и вытолкнул наружу. Он погнал меня по плацу, осыпая ударами приклада, и поставил на снегу поддеревом. Потом солдат приказал мне разуться и стоять босиком (носки я уже год не надевал), пока он не вернется. И ушел.
Сперва я почувствовал леденящий холод, потом ступни пронзила адская боль. Вскоре ноги онемели, только волнами через них накатывалось что-то вроде электрических разрядов.
Недалеко от меня через лагерные ворота въезжали тяжелые грузовики, кузова которых были навалом загружены телами, очевидно, свезенными из соседних лагерей. Грузовики двигались прямиком к зданию с высокими трубами. Я смотрел на восход солнца и размышлял, увижу ли закат.
Казалось, прошли часы, прежде чем солдат вернулся, позволил мне обуться и повел обратно в барак. Ног я не чувствовал, шел, то и дело спотыкаясь и теряя равновесие, как на деревянных ходулях.
Когда меня оставили одного, я стянул ботинки и стал растирать ступни, пытаясь восстановить кровообращение. Сначала я ничего не чувствовал, а потом возникла ужасающая боль — острая боль обнаженного нерва, во сто крат сильнее, чем в кресле дантиста. По мере возвращения чувствительности боль становилась все сильнее и сильнее, хотя казалось, больнее уже некуда. Я рыдал и в отчаянии
