Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Джоан Дидион

«Джон Фокс – личность спорная, как вы, наверное, знаете», – говорят иногда выпускники, но никогда не поясняют, о чем спор. Возможно, из-за того, что Гавайи преподносят себя в качестве образца современного плавильного котла, межрасовых отношений здесь в беседах касаются особенно деликатно. «Я бы не сказала, что у нас цветет дискриминация, – осторожно говорила мне одна женщина в Гонолулу. – Скорее здесь силен чудесный, чудесный дух соревновательности». Другие просто пожимают плечами. «Никто особо не настаивает. Азиаты – ну, скрытные, наверное, не совсем подходящее слово, но они не такие, как негры или евреи, они не лезут туда, где им не рады».

Взгляды на расовый вопрос, даже бытующие среди тех, кого на островах считают либералами, покажутся любопытными и удивительно наивными любому, кто провел последние турбулентные годы на материке. «Здесь определенно есть те, кто общается с китайцами, – сказала мне одна женщина. – Их и в гости приглашают. Например, к дяде моего друга постоянно заглядывает Чинн Хо». Звучит как «у меня есть друзья евреи», но я восприняла эту фразу так, как мне ее преподнесли, – так же, как примитивный прогрессивизм одной учительницы местной школы: мы шли по коридору, и она рассказывала мне о чудесах школьной интеграции, которые принесла война. «Смотрите, – сказала она, внезапно схватив за руку милую китайскую девочку и развернув ее ко мне лицом. – Такого вы бы до войны тут не увидели. Только посмотрите на эти глаза».

Таким образом в особенной и по-прежнему островной мифологии Гавайев тяготы войны обернулись предвестниками прогресса. Ответ на вопрос о том, воплотились ли они в жизнь, равно как и о том, является ли прогресс благом или злом, зависит от того, кого спрашивать. В любом случае, война определяет сознание жителей этих мест, она заполняет разум, нависает над Гонолулу подобно тучам над Танталом. Немногие говорят об этом. Чаще говорят о шоссе на острове Оаху, о кондоминиумах на Мауи, о пивных банках, брошенных у Священного водопада, и о том, что гораздо разумнее ехать не в Гонолулу, а сразу на курорт Мауна-Кеа, который открыл Лоренс Рокфеллер. (Вообще мнение о том, что из Гавайских островов побывать стоит исключительно на Мауи или Кауаи, настолько распространено, что в ожидаемое всеми возрождение Гонолулу верится с трудом.) Или, если ваш собеседник склонен мыслить широко, вы услышите что-нибудь в духе Джеймса Миченера, мол, Гавайи – это мультикультурный, прогрессивный рай с идеальными условиями труда, где прошлое примирилось с будущим, где глава профсоюза рабочих Джек Холл завтракает в Тихоокеанском клубе, где блюститель старых порядков на Островах, компания «Бишоп эстейт», объединилась с Генри Кайзером, чтобы превратить мыс Коко-Хед в 350-миллионное предприятие под названием «Гавайи-Кай». Если же ваш собеседник из туристического бизнеса, вы услышите о Годе миллионного посетителя (1970), о Годе двухмиллионного посетителя (1980), о том, как в 1969-м здесь побывали двадцать тысяч членов Ротари-клуба, и о Продукте. «По отчетам можно судить о том, что именно нам нужно, – говорит мне один делец от туризма. – Нам нужно уделять больше внимания формированию и адаптации продукта». Продукт – это место, где они живут.

Те, кто живет в Гонолулу уже какое-то время, – скажем, хотя бы лет тридцать – и уже в чем-то преуспел, козыряют именем Лоуэлл и рассказывают о своей благотворительной деятельности. Те, кто живет в Гонолулу совсем недавно и еще ни в чем не преуспел, мечтают открыть свою лавочку или заниматься недвижимостью и рассуждают о том, уместно ли повела себя Жаклин Кеннеди, появившись на ужине у Генри Кайзера в цветном платье муу-муу и босиком. («Ясное дело, сюда приезжают отдыхать, а не наряжаться по всем правилам, но всё-таки…») Они часто бывают на материке, но не успевают толком разобраться, что же там происходит. Им нравится развлекать и развлекаться, встречать и провожать гостей. «Что тут без них станет? – риторически вопрошала одна женщина. – То же, что субботним вечером в клубе в Расине, на висконсинском берегу». Они добры и полны энтузиазма, пышут здоровьем и светятся таким счастьем и такой надеждой, что иногда мне сложно с ними разговаривать. Думаю, они бы не поняли, зачем я приехала на Гавайи. И думаю, едва ли они поймут, какие воспоминания я увезу с собой.

1966

Твердыня вечная

Остров Алькатрас сейчас усеян цветами: оранжевые и желтые настурции, герани, зубровка, голубые ирисы, рудбекии с темной сердцевинкой. Сквозь трещины в бетоне прогулочного плаца пробиваются ростки ибериса. Ржавый мостик, словно ковром, покрыт ледяником. «Внимание! Не входить! Собственность США», – гласит большая, желтая и заметная издалека табличка. С 21 марта 1963 года, когда последние тридцать заключенных отправились в тюрьмы, содержание которых обходится подешевле, этот знак стоит здесь лишь для проформы: охранные башни пустуют, камеры заброшены. В Алькатрасе не так уж и неприятно находиться, когда здесь только цветы, ветер, стонет буй с колоколом, а со стороны Золотых Ворот движется приливная волна, но чтобы полюбить подобное место, нужно питать слабость к катакомбам.

Иногда такая слабость мне свойственна, и об этом будет мой рассказ. Сейчас на острове Алькатрас живут всего три человека. Джон и Мари Харт до сих пор занимают квартиру, в которой провели те шестнадцать лет, что Джон работал охранником; на этом острове они вырастили пятерых детей во времена, когда их соседями были Роберт Страуд по прозвищу Птицелов и Микки Коэн; ни Птицелова, ни Коэна здесь больше нет, как и детей Хартов – они уехали, свадьбу последнего отпраздновали на острове в июне 1966 года. Есть на Алькатрасе еще один житель – бывший моряк торгового судна Билл Доэрти. Джон и Билл на пару круглосуточно присматривают за двадцатидвухакровым островом и отчитываются перед Управлением служб общего назначения. У Джона Харта есть собака по кличке Даффи. У Билла Доэрти – пес по имени Герцог. Собаки не только составляют компанию своим владельцам, но и служат первой линией обороны острова. У Мари Харт из развлечений – угловое окно, откуда открывается панорамный вид на Сан-Франциско, что лежит на берегу залива в полутора милях от острова. У окна Мари пишет «виды» или играет на органе песни вроде «Старый черный Джо» и «Пойди прочь, дай мне уснуть». Раз в неделю Харты отправляются на лодке в Сан-Франциско, чтобы зайти на почту и в магазин «Сейфуэй» в районе Марина. Время от времени Мари Харт выезжает с острова, чтобы повидаться с детьми. Ей нравится говорить с ними по телефону, но с тех пор, как японское грузовое судно повредило кабель, на Алькатрасе уже десять месяцев нет телефонной связи. Каждое утро репортер Кей-джи-о, который сообщает о пробках